Тогда, по приказанию офицера, двое жандармов втащили его в карету. Это было около четырех часов пополуночи. Карета покатилась по хорасанской дороге.
Ферох сначала молчал. Через полчаса он начал умолять офицера отпустить его: он знал, что силой ему не удастся вырваться из их рук, и сказал себе: «Может быть, он сжалится надо мной и отпустит!»
Но офицер был не из тех, кого можно легко разжалобить. Он не придавал мольбам Фероха никакого значения и все отговаривался «службой» и приказом начальства. Он только сказал ему:
— Ты, видно, в жизни слишком заносился, много о себе воображал, что вздумал связаться с ашрафами. Вражду с ними затеял. Ну, вот и добился. Теперь они не хотят, чтобы ты оставался в Тегеране, и по приказу одного из них тебя посылают в Келат. Но я обещаю тебе, что в ближайшем будущем выйдет приказ о твоем освобождении, и ты из Келата вернешься. Однако это будет возможно только при условии, что ты бросишь все свои шутки и спокойно пойдешь в Келат плечом к плечу со своими будущими товарищами.
Фероху нечего было отвечать. По тому, как офицер это говорил, было ясно, что спастись ему не удастся и что его мольбы не тронут сердца офицера. Ферох замолчал. Он решил мужественно перенести все несчастья, которые уготовил для него господин Ф... эс-сальтанэ.
В мозгу Фероха вертелись новые мысли, и мысли эти всецело его поглощали.
Около половины пятого карета остановилась возле кавеханэ в Хатунабаде, и, как мы знаем, офицер, выйдя первым, пошел сообщить арестантам, что раздобыл им для развлечения забавного юродивого. Но благородный облик Фероха и его застывший от горя взгляд произвели на арестованных другое впечатление. Они сразу почуяли в нем несчастного, которого какие-то злоключения довели до катастрофы. Ферох ничего не говорил. Он отошел в сторону. Но тут, должно быть, силы оставили его, потому что он вдруг упал и положил голову на землю.
Арестанты окружили его, заговорили с ним, старались подбодрить его и утешить. Ферох ничего не говорил. Он тихо плакал, смачивая слезами землю. Это были слезы, из капель которых рождаются иногда потоки крови.
Через час офицер дал приказ об отправлении. Карета уехала в Тегеран, офицер взобрался на запасную лошадь и поехал вперед, а за ним, окруженные жандармами, зашагали каторжане с несчастным Ферохом.
При встрече с почтовыми каретами и с проезжающими бедняга Ферох, которому было стыдно своих разноцветных лохмотьев, прятался в рядах арестованных, дрожа при мысли, что его может узнать какой-нибудь знакомый. С каждым часом, с каждой новой тысячей шагов, удалявшей их от Тегерана, все меньше надежды оставалось у Фероха. Надежда сменялась отчаянием.
В Хатунабаде жандармы сняли с него туфли, и теперь Фероху, не привыкшему много ходить пешком, приходилось целыми днями маршировать босиком под палящим солнцем. Ноги его распухли, и, когда подходили к Дамгану, он почти не мог передвигаться.
Здесь офицер, зная, что Ферох происходил «из благородных» и считая, должно быть, такую жестокость ненужной, купил ему из своих или из казенных арестантских денег пару гивэ.
Сколько Ферох ни думал, он не мог понять, что с ним происходит, в чем причина этих ужасных, творящихся над ним насилий.
Как раньше Джавад, он без конца спрашивал себя:
«Да что же я сделал? Убил кого-нибудь? Растоптал права какого-нибудь бедняка? Что я сделал, что меня постигла такая участь?»
Он жил не так, «как полагается», вот и все! И это было хуже и страшнее, чем если бы он был вором, разбойником, мошенником, матереубийцей: никому из них не приходилось терпеть таких жестокостей.
Ферох подвигался к могиле. Больше у него не было надежды на возвращение. У него не было надежды когда-нибудь встретиться с Мэин. Он больше не увидит Ахмед-Али-хана и не сможет исполнить обещания, данного Эфет.
Ферох был далеко от отца и от старой няньки, — от отцовской ласки и от материнских забот старушки. Ферох был приговорен к смерти.
Иногда он вспоминал их, думая про себя: «Как-то они живут, что стало с ними после моего исчезновения? Не знают, что со мной, где я...». Он рисовал себе, как они плачут, как страдают. Ему было ясно, что старик-отец не выдержит и умрет.
Потом он вспомнил Эфет.
«Она думает, что я за нее отомщу. Вот так месть! Нечего сказать! Нет, видно, в этом мире везет только жуликам!»
Иногда мысли его переносились к Мэин. Он долго думал о ней и, вспоминая последние слова Шекуфэ, спрашивал себя: «Мэин беременна. Кто у меня будет: сын или дочь?»
Прошло шесть месяцев.
Стоит холодная ночь ранней весны. Налетают студеные ветры — последние остатки рассеянного воинства зимы. Разлившаяся по-весеннему река, набрасываясь на камни, наполняет шумом тишину ночи. Трепещут юные, только что развернувшиеся листья деревьев.
