Сиавуш, которого теперь совсем развезло, выпустил воротник Фероха. Он бормотал что-то несвязное и едва держался на ногах. Мохаммед-Таги потащил его на другую сторону улицы.
Фероху вовсе не хотелось вступать в драку с пьяным. Не обращая на него внимания, он пошел своей дорогой.
Вдоль края обсаженной деревьями улицы тянулся канал. Он был полон водой, и в нем отражался месяц и склоненные купы деревьев. Мохаммед-Таги потащил Сиавуша к каналу, и не успел тот опомниться, как он плеснул ему в лицо несколько пригоршней воды.
Через две-три минуты Сиавушу стало лучше. Хмель начинал проходить. Он тихо спросил:
— Что я там наделал? Кто это был?
Мохаммед-Таги угодливо и льстиво сказал:
— Ничего не случилось. Так, немножко занездоровилось вам. Теперь, славу богу, прошло. Если можете, извольте пожаловать вперед и пойдем.
Сиавуш поднялся с земли. Голова у него кружилась и ноги разъезжались. Но он сказал:
— Да, да, пойдем! Это ничего... Если даже на гору надо будет лезть, я дойду, дойду...
На северо-восточной окраине Тегерана, в промежутке между городскими воротами, воротами Дервазэ-Доулет и Дервазэ-Шимран есть улица известная теперь под именем Хиабана Сепехсалара. Если пройти, направляясь с запада на восток, всю эту улицу, отойти на две тысячи шагов от парка Сепехсалара и, миновав известный парк Зиль-эс Сольтана, отсчитать еще тысячу шагов, мы очутимся в полуобитаемых местах, где виднеются лишь несколько мелочных лавчонок да лавок аттаров и продавцов напитков.
Места эти известны под названием Хиабана Атеш-Кеде, а идущая с севера на юг улица, в которую упирается этот Хиабан, называется Хиабан Шени.
В этом квартале, облик которого с каждым днем меняется и в котором не живет никто из лиц, упоминаемых в нашем рассказе, в переулках поблизости Хиабана Шени, превратившегося теперь в Хиабан Саид, есть домики, над дверями которых висят фонари большей частью с закопченными темными стеклами. Пришедший сюда увидит полицейских — ажанов на постах возле этих мест, а если внимательно приосмотрится, заметит темные фигуры, пробирающиеся, крадучись, среди этих закоулков и вдруг исчезающие где-нибудь за углом или открыто стучащиеся в двери какого-нибудь из этих домов.
По ночам здесь долетают до слуха прохожего звуки струн, бубна и пение женщин. И только в ночи Рамазана да в Мохарреме и Сафаре проходящие здесь люди избавлены от этой, как думают кутилы, поднимающей дух музыки.
В общем, прохожий увидел бы порядочное безобразие: он увидел бы, как со всех сторон спешат в эти дома юноши и безобразные старики, изящные фоколи и старозаветные ахунды, а из ворот домов выглядывают женщины, знаками и жестами стараясь завлечь прохожего к себе.
Лавочники в этом квартале были, должно быть, и глухи, и немы: на них не производили никакого впечатления ни эти грубые жесты, ни грязные слова; они спокойно занимались своим делом, и им не приходило в голову вмешаться, когда мужчина с женщиной ругались между собой из-за платы.
В ту ночь, когда Сиавуш-Мирза встретился с Ферохом, когда Ферох и Мэин подтвердили свою клятву принадлежать друг другу, и когда господин Ф... эс-сальтанэ с супругой обсуждали, как их разлучить, в одном из домов замечательного квартала, близ Атеш-Кеде, за выкрашенными в синюю краску воротами, посреди двора, на довольно свежей подстилке-килиме, сидели в кружок и беседовали несколько женщин. Их освещала лампа с тусклым зеленоватым стеклом, выбрасывавшим копоть каждый раз, когда налетал ветер.
Перед ними на грязном подносе лежало несколько желтых огурцов и немного сухого хлеба.
Дом был новой постройки. С трех его сторон, выходящих на восток, запад и север, были комнаты, а под ними жилой подвал с амбаром, то есть помещением для хранения питьевой воды, и кухней. В середине небольшого двора был бассейн — хоуз, а к северной части дома примыкала терраса со сбегавшими по сторонам ее лестницами из четырех ступенек.
Если бы кто-нибудь вошел в эти комнаты, он не увидел бы предметов мебели. Обстановка была только в одной: здесь стояло несколько стульев и диван, а на стене висело большое зеркало в красной раме. В углу, на полу, стояли тар и зэрб.
В других комнатах из вещей было только самое необходимое: ковер, а в некоторых не было даже настоящего ковра, и пол их был покрыт изодранным килимом. И лишь одна комната несколько отличалась от других: в ней стояла старая кровать.
Комнат было шесть, по две в каждой части дома, и между каждыми двумя комнатами был коридор.
Подойдем же ближе к четырем беседующим женщинам, вглядимся в них и послушаем, что они говорят.
Одна из них сидит спиной к хоузу, лицом к террасе. Она высокая и белолицая, со слегка косыми глазами. У нее рыжие волосы, закрученные в узел на затылке, и одета она в платье лимонно-желтого цвета с очень короткими рукавами. Зовут ее Эшреф. Вторая — маленькая, черненькая, зовется Экдес. У нее смугловатое лицо с маленькими, глубоко запавшими глазами. На ней небесно-голубое шелковое платье, вышитое белым бисером. Она курит папиросу.
