Вечером в тот же день, когда пришла телеграмма, Али-Эшреф-хан уже ехал в Тегеран, а скандалистам и черни было объяснено, что он давно занимался всякими художествами, вплоть до воровства и казнокрадства, и они поняли, что центр, даже этот испорченный Тегеран, готов исполнять требования уважаемого духовенства.
Через двадцать четыре часа Али-Эшреф-хан был в Тегеране. Побывав в управлении, он убедился, что никакого заседания не предстоит. Начальник обнадежил его: «Управление ценит его заслуги и в ближайшем будущем даст высшее назначение».
Прошел месяц. Али-Эшреф-хан все сидел в Тегеране без дела. Хождение в управление не давало результата: его не зачисляли на должность. К несчастью, хезретэ-Ашраф был за границей, другой министр, вследствие отставки, предпочитал домашнее уединение. Эфет больше не было при Али-Эшреф-хане (впрочем, он мог найти еще много Эфет и много охотников до Эфет).
Ширэ он не бросил. И так как в Тегеране он уже не был раисом, то, чтобы покурить, он был вынужден, переодеваясь, ходить по ширэханэ разных кварталов.
И в этот день он забрел в переулок Четырех рядов.
Мы оставили Фероха в Эвине. Выйдя из ворот Аму-Керима, он не ушел далеко. Как мог он покинуть эти места? Как мог он оторваться от этого священного для него клочка земли, видевшего его счастье? И разве способен он был так скоро позабыть блаженство, пережитое здесь с любимой?
Он пошел было из деревни, но прошел всего каких-нибудь сто шагов: ноги не хотели нести его дальше. Он направился к холму, возвышавшемуся в стороне от узенькой деревенской тропинки, взобрался на него и уселся на камнях, под деревом. Отсюда он мог видеть дом Аму-Керима и все, что там происходило, а его оттуда не было видно.
Он видел, как Мэин, после короткого разговора с отцом, которого он не мог слышать, накинула чадру, как вышла с отцом за ворота. Он удивился, что жандармы с Джавадом остались, но скоро понял, что они поедут позже.
Нетрудно понять, что происходило в его душе. Иногда он говорил себе:
«Вперед! Напасть на жандармов и освободить Джавада». Но рассчитывать на победу было трудно: у него не было ничего, кроме маленького семизарядного револьвера, а жандармы были вооружены с головы до ног. Их было четверо, а он один-одинешенек.
Ферох был в здравом уме и знал, что подвиги, о которых рассказывается в Искендер-намэ, в книге о Гусейне-Корде и во французских подражаниях этим книгам (приписывающих эти подвиги Огюстену и Кабестану), — вымысел, и что в жизни редко бывает так, чтобы одному человеку удалось взять верх над четырьмя.
И опять он успокаивал себя: «Терпение, я все равно спасу его».
Через полчаса уехали и жандармы с Джавадом. Ферох остался один. Он потерял любимую, он стал причиной несчастья бедного Джавада, которого заставил помогать себе в делах любви.
Сердце его сдавила такая тоска, что он заплакал.
Он не принадлежал к числу тех, которые во имя своей страсти бывают готовы пролить кровь сотен и тысяч людей. Он был так добр, что не мог выносить мысли, что кому-нибудь из-за него может быть плохо. А Джаваду пришлось из-за него попасть в лапы полиции. Что с ним будет?
Наконец Ферох поднялся и двинулся к дому Аму-Керима. Жена его стояла у ворот. Увидя мрачное и грустное лицо Фероха, она поняла, что ему тяжело, и принялась его успокаивать.
В этом доме все, на что ни смотрел Ферох, напоминало ему Мэин. Он не мог успокоиться. И в то время, как жена Аму-Керима по привычке поминала бога, он думал: «А зачем бог был так несправедлив, зачем отнял у меня Мэин?»
Обхватив руками голову, он крепко сжимал ее, точно хотел выжать из головы объяснения своему горю. Минутами имя «Джавад» снова вставало перед ним, и он говорил:
«Прежде всего надо спасти Джавада».
Ферох знал, что, если вновь не произойдет чего-нибудь чрезвычайного, он всегда сможет увидеть Мэин. Но Джавад!.. на него обрушилась вся тяжесть гнева господина Ф... эс-сальтанэ. Как его спасти?
Ферох был молод. И перед лицом его юной мысли и юной воли все эти затруднения были пустяком. Но, чтобы спасти Джавада, надо было прежде узнать, что с ним сделали.
Целый день Ферох оставался в Эвине. В полдень жена Аму-Керима принесла ему обед. Но Ферох не мог обедать.
Настал вечер. Ферох пошел на берег реки. Он сел на вчерашний камень. И каждый раз, когда его взгляд падал на то место, где вчера сидела Мэин, слезы лились из его глаз. Он говорил:
«Что за низкие люди и что за глупцы: хотят отделить душу от тела!» Но никто не слышал этих слов: Мэин там не было. Иногда, почти впадая в беспамятство, Ферох тянулся к камню Мэин и целовал его. Но холод камня на губах отрезвлял его: Мэин там не было. И он снова возвращался к своему одинокому камню:
«Где сейчас Мэин? Что она делает? О чем она думает в это мгновение?»
Настала ночь. Ферох все еще не мог покинуть свои речные камни. Он забыл, что уже восемнадцать часов ничего не ел. Зачем есть? Ведь был утомлен и болен дух, а не тело.
