В том 1864 году Интернационал, выпестованный Марксом, уже набирал силу, но не имел еще того влияния, которым он нальется года через два. И потому и Бакунину, отвергавшему всяческую власть над собою, совсем не резон было сесть под деспотическую длань старого недруга, тем более что сам он лелеял мечту о своем собственном "Альянсе" либо "Лиге свободы и мира", где именно он станет во главе, полновластный и "всенепокорнейший".
Они расстались.
Старое не поминалось, как будто исчезло, но удивительно, что где-то вновь и вновь стало мелькать, будто Бакунин — агент Третьего отделения.
На ближайшей встрече с Энгельсом Маркс рассказал Фридриху о посещении Бакунина.
— Я вновь увидел его после шестнадцати лет. Должен сказать, что он мне понравился, и лучше прежнего. В общем, он один из немногих людей, которого по прошествии шестнадцати лет я с удовольствием нашел ушедшим не назад, и вперед. Это мощный соперник.
— О, да, — рассмеялся Энгельс, уже видевший Мишеля где-то в Женеве. — Ха-ха-ха, согласись, что выглядит он, как Минотавр. Сибирь, пузо и молодая полька сделали из Бакунина быка.
Известность Бакунина росла, но жить было негде, деньги же в его фонде водились редкие и случайные. Поразительная нищета и бездомность стареющего человека напоминала студенческие времена. Как встарь, Мишель даже взялся было за перевод "Капитала" на русский язык, забрал аванс, но
И вдруг все изменилось.
Поклонник Бакунина, молодой итальянец Кафиеро, женатый на русской женщине Олимпиаде Кутузовой, получил большое наследство. Исполненный благородный чувств к Santa maestro, как называли в Италии Михаила Бакунина, он предложил построить для него в чудесном местечке близ Локарно дачу. Имя ее, "Ла Бароната", звучало как музыка!
— Во-первых, дорогой учитель, вы будете скрыты в ней от посторонних глаз и ничто не помешает вам работать, — восторженно смотрел в глаза Мишеля худой и жилистый Кафиеро, — а во-вторых…
— Понимаю, — сказал Бакунин. — Ты желал бы превратить "Ла-Баронату" в ценр, где могли бы останавливаться наши люди, и…
— … и в подвалах ее держать оружие на случай восстания. Вокруг будет сад и забор, в верхних комнатах будет проживать ваше семейство, мы с женой тоже найдем себе место, а все остальное будет для
Бедный Кафиеро! Он и представить себе не мог, в какую дыру бросает свои деньги, доверяясь Бакунину! Архитектор, подрядчики, рабочие — все набивали карманы деньгами, которые никто не считал. Не было даже начальной сметы! Тем не менее, домик воздвигся. Среди строительного мусора расхаживал довольный Бакунин, наслаждаясь кваканием лягушек в глубоких позеленевших ямах.
— Как в Премухино! Антося, милая, верь, что здесь будет такой же райский уголок, тенистый сад, каскад прудов и журчащий прохладный ручеек, — мечтал он вместе с нею, не удосужившись посвятить ее в тайну неожиданно свалившегося на них сокровища.
Антония была уверена, что дача строится именно для нее, для ее великого мужа, и какие-то Кафиеро здесь не более, чем временные подрядчики.
Но окончанию работ, отделке дома, посадкам деревьев, прудам, ручейкам и заборам не было видно ни конца, ни краю, а деньги, между делом, таяли. В ход шли уже не проценты с капитала, а основная сумма, что, конечно же, не сулило ничего хорошего.
Зато удалось собрать в Женеве в конце 1867 года депутатов "Лиги мира и свободы"!
Бакунин, исполин с львиной головой, громовым металлическим голосом под стать его физическим данным, выступал каждый день. Его программа:
— долой великие и могучие государства во славу человека, обнаруживающего себя в мирном благоденствии, науках, справедливом труде и свободе, которые процветают не в мощных, военизированных, готовых сцепиться друг с другом монархиях, а в небольших национальных образованиях вроде Португалии.
— земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает,
— существование Бога логически связано с самоотречением человека: если Бог существует, значит, человек — раб.
Народу приходило и толкалось множество. Среди ораторов выступал, конечно, и Карл Маркс.
Но не был услышан.
Его речь о диктатуре пролетариата и железной дисциплине отпугнула благородную публику. Бакунин мог торжествовать. Анархизм и свобода собственной личности грели сердца присутствовавших слушателей теплее и ближе, чем жесткие тиски диктатуры.
На одном из заседаний среди интересующихся оказался и Федор Достоевский, лишь недавно прибывший с каторги и поселений. С любопытством взглянул он на "сибирского беглеца" Бакунина, поразился его внешности, прослушал его речь, но в дальнейшем следил за программой только по газетам.
— Я в жизнь мою не только не видывал и не слыхивал подобной бестолковщины, — говорил он Аннушке, молодой жене, — но и не предполагал, чтоб люди были способны на такие глупости. Все было глупо: и то, как собрались, и то, как дело повели, и как разрешили. Начали с предложения вотировать, что не нужно больших монархий и все поделить на маленькие и так далее… Глупость, глупость, фу, какая глупость!
