Притязала на собственные земли Империи в Польше и Бессарабии, на юге англичане целились на Крым, на Дальнем же Востоке земли по Амуру и выход к океану препятствовались Китаем. Русская сила ежеминутно испытывалась возможным неприятелем, и пока сдерживала напор, устрашала блеском штыков и славой русского оружия немцев, турок, англичан, этих хитрых лис, способных объединяться с кем угодно.
Внутри империи было не тише.
Проект отмены Крепостного права, десятки проектов такого рода не раз обсуждались и в тесных, и в широких кругах высших сановников, людей государственных, умных, и почти все подталкивали Царя к Манифесту.
— Пока не поздно, Ваше Императорское Величество! — утверждали они. — Народ в волнении.
Николай смотрел на них тяжелым выпуклым взглядом, который не выдерживал никто.
"Мне уже не в подъем такая махина, — думал он. — Дай Бог справиться с текущими делами. Наследник сладит. После меня…"
Строительство железных дорог, промышленность и науки, мануфактуры, первопроходцы в богатейших сибирских месторождениях золота, руды, отделочного камня, и нефть в Баку, соблазнявшая англичан до исступления, все это быстро меняло лик страны. Разве не знал он о хищениях и казнокрадстве? Но они тоже служили России, на тех утайных средствах росли новые капиталы в провинциях и глубинках.
Империя крепла трудами талантливых людей, с какими никакой Европе не сравниться. И только вольнодумцы-злоумышленники, разрушители вроде Бакунина, насмотревшись на беспорядки в Европе, мечтали о потрясениях: "Долой, долой!"…
Зачем они мутят образованные слои, зачем волнуют черный народ?
— Недосуг нам разбираться с этим бунтарем, хотя он и многое знает о делах польских и европейских, — вздохнул Николай. — Скажи ему, пусть напишет мне сам о себе все, что считает необходимым. Как духовный сын духовному отцу. И будет с него.
Орлов поклонился и вышел, а в дверь уже входил граф Нессельроде.
Дни тянулись, бесконечные пустые дни! Столь же тягостны были ночи.
Тишина. Тишина. Тишина.
Вот оно, наказание! Напрасно ухо ловит весточки, ведь совсем рядом огромный город! С десятками знакомых гостиных, салонов, театров, полных музыки и говора. Кто у них сейчас? Некрасов, Панаев? Шумят, бранятся, дружатся.
И недалече, рукой подать до родного семейства, где жива неизменная любовь к их Мишелю, любовь, без которой он ослабел, словно стебелек без солнца. А как цветет Премухино, сколько, надо полагать, свежих детских голосов оглашают его, как они когда-то… Ох, многое припомнишь в жесткой, словно "испанский колпак" тишине.
Ни весточки, ни письма. Тихо.
— Страшная вещь — пожизненное заключение. Сегодня я поглупел, завтра стану еще глупее. Неужели сгнить заживо мой удел? А я-то, дурак, страшился батогов!
Вдруг в привычный лязг замков и считанный дробот сапог встроились незнакомые звуки.
— Здесь, в пятом? — спросил полузабытый голос.
На пороге показался граф Орлов. Мишель поднялся. Когда-то они кланялись друг другу, перебрасывались словами, встречаясь в салонах московских и петербургских, и сейчас граф с любопытством окинул высокую, отяжелевшую в тюремных сидениях фигуру
Заговорил просто, никак не называя стоящего перед ним арестанта.
— Я прибыл к вам с поручением из дворца. Его Величество Император Николай изволили предложить вам написать лично Ему все, что вам представляется необходимым, с полной искренностью, как духовный сын духовному отцу. Согласны ли вы?
Мишель смотрел ему прямо в глаза. Что это? Ловушка? Зачем? Он и так в их руках… Ах, они не хотят нового суда! Или, напротив, желают его?
— Это великая честь и милость для меня в том положении, в каком я нахожусь. Справедливость Его Императорского Величества не имеет границ. Пусть принесут несколько тетрадей и принадлежности для письма.
— Время, потребное вам для работы?
— Месяц.
— Прощайте. Это ваша единственная возможность оправдать себя в глазах Его Величества. Мой совет: точнее выбирайте слова.
Лязг и дробот повторились в обратном порядке и все стихло.
Мишель прошелся по "арестантскому покою". Семь шагов туда, семь обратно, раскинув руки и качнувшись, достаешь руками от стенки до стенки. Поначалу, еще в Кенигштейне, острее всего угнетала невозможность своевольного передвижения, входа, выхода, бега по лестницам, ходьбы по улицам вольными скорыми шагами, таких простейших свобод на воле и столь бесценных в заключении; цепь и солома в Ольмюце уложили его, словно быка на подстилку, но и здесь, в крепости, лежание на койке мало-помалу отменило физические нагрузки на прекрасное здоровое тело; оно стало грузнеть, оплывать, подавать сигналы внутренних бедствий.
Но теперь не до того!
Его будет читать сам Романов, Император Всея Руси, человек, получивший все ругательные, возмутительные, злонамеренные статьи, писанные Бакуниным и произнесенные в запальчивых речах. Теперь он желает выслушать его, как духовный отец духовного сына! Михаил прошелся еще раз и стал ходить как маятник, от окна к двери. "Духовный сын духовному отцу…"
