Уверяю Вас, ни в одном классе никогда и нигде не нашел я столько благородного самоотвержения, любезной веселости, героизма, как в этих простых необразованных людях! Если бы эти люди нашли себе достойного предводителя, то он сделал бы с ними чудеса!
Это был месяц духовного пьянства!
Все были пьяны, это был пир без начала и конца. К поддержанию и усилению всеобщей горячки немало способствовали такие известия, бывало, только и слышно: "В Берлине сражаются, король бежал! Борьба в Вене, Меттерних скрылся, объявлена республика! Восстала вся Германия! Итальянцы победили в Милане, в Венеции, Австрийцы потерпели постыдное поражение! Объявлены республики; вся Европа будет республика — да здравствует Республика!"
Одним словом, умы находились в таком состоянии, что, если бы кто пришел и сказал: "Сам Бог изгнан с неба, там объявлена Республика!", — никто бы не удивился.
Но мое призвание было на русской границе, в Славянской войне в соединенных войсках славян против Русского Императора.
Государь!
Я не скажу ни слова о безумном и донкихотском безумии моего предприятия. При всем безумии я сохранял слишком много гордости, чувства достоинства и, наконец, любви к родине, чтобы быть слепым и грязным орудием какой-то ни было партии, какого бы то ни было человека! В своем безденежье я попросил демократических членов провизорного Правительства дать мне 2000 франков не даровой помощью, на которую не имею ни желания, ни права, но в виде займа. Если бы меня спросили о цели моей поездки, и я бы захотел ответить ему, то между нами мог бы произойти следующий разговор.
— Зачем ты едешь?
— Еду бунтовать.
— Против кого?
— Против Императора Николая.
— Каким образом?
— Еще сам хорошо не знаю.
— Куда ж ты едешь теперь?
— В Познанское Герцогство.
— Зачем именно туда?
— Потому что слышал от поляков, что теперь там более жизни, более движения, и что оттуда легче действовать на Царство Польское, чем через Галицию.
— Какие у тебя средства?
— Две тысячи франков.
— А надежды на средства?
— Никаких определенных, но авось найду.
— Есть ли знакомые и связи в Познанском Герцогстве?
— Исключая нескольких молодых людей, которых встречал довольно часто в Берлинском университете, там никого не знаю.
— Есть рекомендательные письма?
— Ни одного.
— Как же ты без средств и один будешь бороться с Русским Царем?
— Со мной революция, а в Поздене надеюсь выйти из своего
одиночества.
— Теперь все немцы кричат против России, возносят поляков и собираются вместе с ними воевать против Русского Царства. Ты русский, неужели ты соединишься с ними?
— Сохрани Бог! Лишь только немцы дерзнут поставить ногу на славянскую землю, я сделаюсь им непримиримым врагом.
— Но поляки одни не в состоянии бороться с русской силою.
— Одни нет, но в соединении с другими славянами, особенно, если мне удастся увлечь русских в Царстве Польском.
— На чем основываются твои надежды, есть ли у тебя с русскими
связи?
— Никаких, надеюсь же на пропаганду и на мощный дух революции, овладевшей нынче всем миром.
Теперь я вижу ясно свое безумье, и сам бы смеялся, если б мне было до смеху, и поневоле вспоминаю одну баснь Ивана Андреевича Крылова. Ехал из пьяного Парижа, и сам был пьян, да и все вокруг меня были пьяны. Чем ближе к северу, тем холоднее становилось на душе.
В Кельне мной овладела тоска невыразимая, как будто бы предчувствие будущей гибели!
Моими стараниями мой старый приятель Арнольд Руге был избран во Франкфуртское собрание от Бреславля. Немцы смешной, но добрый народ, я с ними почти всегда умел ладить, исключая, впротчем, литераторов-комунистов. Меня слушали как оракула. Заговоров и серьезных предприятий между ними не было, а шума, песен, пива и хвастливый болтовни много.
Я много ждал от Пражского Конгресса.
Славяне в политическом отношении дети, но я нашел в них неимоверную свежесть и несравненно более природного ума, чем в немцах. Чувство, преобладающее в славянах, есть ненависть к немцам, это была неистощимая тема всех разговоров. Важность Конгресса была в том, что это было первое свидание. Славяне ожидали случая объявить себя миру.
В 1848 году этот случай обрелся.
Я вступил в северное, то есть в Польское отделение, сказав коротко, что Россия, отторгнувшись от славянской братии через порабощение Польши, не может иначе возвратиться к Славянскому единству, чем через освобождение Польши.
Поляки приняли меня рукоплесканиями.
Старообрядческий поп вместе со мною вступил в отделение поляков, мне приходила мысль употребить этого попа на революционную пропаганду в России. Он был человек хитрый, смышленый, настоящий русский плут и пройдоха, знал много о расколах и старообрядцах, и находился в ними в постоянной связи. Но я не имел времени заняться им.
Дни текли, конгресс не двигался.
Зачем вы съехались в Прагу? Толковать здесь о своих узконациональных интересах? Надо объединяться для разрушения Австрийской Империи!
О России я ничего не знал, кроме слухов.
Я не мог оторвать ни природы, ни сердца, ни мыслей своих от России, вследствие этого должен был верить или, лучше сказать, должен был заставлять себя верить в русскую революцию.
