По рассказу был снят одноименный фильм (Passion in the desert, 1998).
"Жуткое зрелище", — воскликнула она, выходя из зверинца Мартэна, где только что посмотрела выступление этого смельчака, "работающего", выражаясь стилем афиши, со своей гиеной…
"Как ему удалось", — продолжала она, — "до такой степени приручить этих тварей, чтобы настолько быть уверенным в их привязанности и…"
"То, что кажется вам трудно выполнимым", — перебил я ее, — "на самом деле вполне естественно".
"О!" — воскликнула она, и улыбка недоверия коснулась ее губ.
"Вы считаете, что животные совершенно лишены страстей? — спросил я ее. Так знайте, мы способны сообщать им любые пороки, порождаемые нашей цивилизацией".
Она посмотрела на меня с крайним удивлением.
"Но признаюсь", — продолжал я, — "когда мне впервые довелось увидеть Мартэна, то, как и вы, я не смог сдержать удивления. Тогда рядом со мной случайно оказался старый солдат, у которого была ампутирована правая нога. Вид его поразил меня. Война оставила свою печать на его лице, и наполеоновские битвы начертали на его лбу свои письмена. Но его открытое лицо имело то выражение непосредственности и добродушия, которое всегда действовало на меня располагающе. Без сомнения, он был одним из тех служивых, которые ничему не удивляются; находят смешное даже в предсмертных конвульсиях товарища и предают его земле с таким же легким сердцем, как и грабят. Такие люди бесстрашно стоят под пулями, не тратят время на долгие раздумья и, не колеблясь, сведут дружбу хоть с самим дьяволом. Внимательно посмотрев на выходящего из своей ложи владельца зверинца, мой случайный спутник сморщил губы одновременно и насмешливо и презрительно. Лицо его приобрело то особое выражение, которым высокомерные люди показывают, что их не так-то легко провести. Когда же я стал распространяться насчет храбрости Мартэна, он улыбнулся и, мотнув головой, воскликнул: "дело известное!".
"Как "дело известное"?" — удивился я. "Я буду вам весьма признателен, если вы разъясните мне эту загадку".
"Представившись друг другу, мы направились пообедать в первую попавшуюся ресторацию. Во время десерта бутылка шампанского освежила и прояснила память этого странного солдата. Он поведал мне свою историю, и я убедился, что он был прав, когда воскликнул "дело известное!".
Когда мы вернулись домой, она стала так мило меня подзадоривать, была так обворожительна и дала столько обещаний, что я в конце концов согласился открыть ей признание старого солдата. Назавтра она получила следующий эпизод из эпопеи, которую можно было бы назвать "Француз в Египте".
Во время экспедиции в Верхний Египет под командованием генерала Десекса, один провансальский солдат был захвачен магрибцами и уведен в пустыню, лежащую за нильскими водопадами.
Стараясь держаться на безопасном расстоянии от французской армии, магрибцы двигались форсированным маршем и остановились только на ночлег. Они стали лагерем вокруг колодца, укрытого тенью пальмовых деревьев, под которыми была заранее припрятана провизия. Не предполагая, что их пленнику придет в голову мысль о побеге, они посчитали достаточным связать ему руки. Поев немного сушеных фиников и дав овса лошадям, магрибцы улеглись спать.
Увидев, что враги больше за ним не следят, храбрый провансалец зубами вытащил скимитар[1], зажал его лезвие между колен и, перерезав веревки в одно мгновение оказался на свободе. Он схватил ружье, кинжал, сушеных фиников, небольшой мешок с овсом, порох и пули и заткнул за пояс саблю. Вскочив на коня, он поскакал в ту сторону, где, по его мнению, должна была находиться французская армия. Ему не терпелось вновь увидеть свой бивуак, и он так пришпоривал уже и без того порядком вымотавшегося рысака, что изодрал до мяса бока несчастной лошади. В конце концов бедное животное свалилось замертво, оставив француза одного в пустыне. Проделав пешком путь по пескам с отчаянной неутомимостью осужденного беглеца, на исходе дня он вынужден был остановиться. Несмотря на редкую красоту восточного ночного неба, он больше не чувствовал в себе сил продолжать путь. К счастью, ему удалось найти небольшой холм, на вершине которого высились несколько пальмовых деревьев; их кроны, заметные издалека, вселили в его сердце надежду. Измученнный он прилег на гранитный камень, форма которого по странности напоминала походное ложе, и уснул, даже не позаботившись о своей безопасности. Он отдавал свою жизнь в жертву, и последней мыслью его было раскаяние. Он казнил себя за то, что убежал от магрибцев, чья кочевая жизнь теперь, когда он был далеко от них и лишен помощи, стала казаться ему даже привлекательной.
Его разбудили безжалостные лучи солнца, которые, падая вертикально вниз, нестерпимо раскалили гранит. По собственной глупости он расположился на стороне противоположной той, на которую отбрасывали тень зеленые кроны величавых пальм. Он посмотрел на эти одинокие деревья и невольно вздрогнул — до того напомнили ему их изящные увенчанные листвой стволы сарацинские колонны в Арльском соборе.
