все в понтах, а вкуса- ни на грош.
Слухи ходят как там было дело
(написать-так вышел бы роман):
пена от искусства захотела
нуворишам облегчить карман.
Галерейщик, критик и мошенник
даже не прикрыв бесстыдных глаз
сняли как-то с писсуара ценник
чтоб загнать дороже в сотни раз*.
Все узнали с этого момента:
будь хоть унитаз, хоть гуанó-
ежели лежит на постаменте,
значит — очень ценное оно.
Бездари ходили в хороводе,
радостно плясали гопака:
можно не работать на заводе,
и валять до смерти дурака.
Не учись- зачем таланту ксива?
Сляпай что угодно, не тяни.
Критик-друг придумает красиво
объясненье для любой фигни.
Опустели скобяные лавки.
Брали все — от сеялок до клизм.
Тридцать богачей погибли в давке –
покупали «концептуализм»
Сладких сказок пестрые буклеты
перегородили неба синь.
Слава! Слава критикам-эстетам.
А искусству старому — аминь!
***
* Марсель Дюшан «Фонтан» (1917)
Страшилки
Love Story
или «Дважды майская ночь»
Там, где кладбища начало,
где разрытая могила,
Смерть однажды повстречала
молодого некрофила.
В камуфляже был в зеленом,
элегантен, словно денди.
Пах тройным одеколоном,
и слегка паленым бренди.
Вот мужчина настоящий!
И на теле все при деле,
а глаза его маняще
ярче южных звезд горели.
Знал слова и выраженья,
что любая б уступила.
Нет для женщины спасенья
от такого сексапила.
На луну собаки лают,
пахнет прелью земляничной.
Часто ночь бывает в мае
сладкозвучно-романтична.
И по этой-то причине
лунный свет людей тревожит.
Тянет женщину к мужчине,
и мужчину тянет тоже.
Тянет Фурманова к Анке,
Дон-Жуана к Анне Донне,
мавра тянет к мавританке,
и попутно — к Дездемоне.
Совершенства в мире мало,
и на солнце тоже пятна.
Вот и Смерть не устояла
что в такую ночь понятно.
Смерть смотрела, словно дура
Некрофил глядел дебилом…
В этот миг стрелой Амура
Их сердца Любовь пробила.
И, не тратя ни мгновенья
на «Спасибо!» или «Здрасьте!»
Смерть, без всякого стесненья
предалась любовной страсти.
Факты отрицать нелепо:
раз уж было, значит — было.
Там, в уютном тихом склепе
Смерть любила некрофила.
В склепе было очень мило,
и вдвоем совсем не тесно.
Им вовсю луна светила,
соловьи им пели песни.
И, от страсти их друг к другу,
как от тока, в самом деле,
Светлячки по всей округе
на фиг вдруг перегорели.
Вторя их лобзаний звуку,
в добрых снах, как в пасторали,
дети нежно Бяке-Буке
грудь мохнатую сосали.
Так что верьте, иль не верьте,
но рассказ мой — без обмана.
И любовь — сильнее смерти!
Слово в том эротомана!
Через год бродил устало
некрофил по той сторонке.
Видит вдруг: скелетик малый
и бензопила в ручонках.
Тут луну закрыли тучки,
гром ударил, дождь закапал,
а скелетик тянет ручки
и пищит с восторгом «Папа!»
В этот миг у некрофила
в сердце будто вбили шило.
Совесть в нем заговорила
и инфарктом оглушила.
Не спасли уже таблетки
Пять бригад реанимаций…
Вот чего бывает, детки,
если не предохраняться!
Ужасная история
накануне Рождества
Черной ночью гроза бушевала впотьмах.
Гром рычал и сверкали разряды зарниц.
Люди в страхе дрожали в убогих домах,
на коленях стояли и падали ниц.
В детской спаленке маленький мальчик лежал.
И как все он боялся до спазмов нутра,
и зарылся в подушку, и тоже дрожал,
и молился, чтоб смог он дожить до утра.
Вдруг настало затишье, и шепот в тиши
зазвучал. Леденящими были слова:
— Мальчик, мальчик, я встала уже. Поспеши.
Ты обязан сказать, где моя голова.
И забилось сердечко в груди у него,
холодела, в предчувствии страшном, душа:
что хотело то шепчущее существо
от него, от него, от него, малыша.
В черных тучах сверкнула зарница, бела.
Громыхнуло. И шепот как зуд изнутри:
Мальчик, мальчик, вот в город уже я вошла.
Говори, где моя голова, говори!
Мальчик молча лежал, как убит наповал,
лишь глазами в испуге на окна косил.
Если б мог, он бы встал, маму с папой позвал,
только встать у него уже не было сил.
Вновь зарница, и грохнул раскатисто гром,
снова шепот загробный раздался в ночи:
— Мальчик, мальчик, уже захожу я в твой дом.
Где ж моя голова? Говори, не молчи!
Желтоватым свеченьем сквозь стену прошло
нечто жуткое, будто гниющая слизь
и шагнуло по комнате так тяжело
что, казалось, все страхи в единый сошлись.
И под тяжестью чьей-то скрипели полы
и сосульки повисли над каждой стеной
И заполнили страшные тени углы.
Снова в комнате шепот поплыл ледяной:
— Мальчик, мальчик, не ты ли лишь из озорства
склеп мой вскрыл и похитил богатство моё?
Говори же скорей, где моя голова!
Так тоскливо в могиле мне быть без неё.
Тут малыш, на кроватке привстав заблажил:
— Погляди, мертвечина, как слаб я и мал.
Не зорил я ни склепов ничьих, ни могил
и голов никаких я из склепа не брал.
Стен от инея мигом очистилась гладь.
Шепот тише звучал, улетая во тьму:
— Ну не брал и не брал. И чего так орать?
Обозналась. Бывает. Другого дожму.
И затихла, умаявшись, в далях гроза
И блаженно окутала мир тишина.
Мальчик взял узелок*. Развязал и сказал:
— Дура! Мне голова, может, больше нужна!
* узелок — сумка в виде свёрнутой материи, подвешиваемой на палке
Пародии
Вересковые смеси
На балладу Маршака «Вересковый мед»
Очень страшно. Нервных прошу вкурить и не читать.
Балдежные растворы
придуманы давно
Варили мухоморы,
и пиво, и вино.
