– Давай по внешнему кругу пройдем, обычно там скульптуры ставили… – Эля настойчиво потянула его за руку. – Знаешь, девушка с веслом… И другие… Мне кажется, во-он там что-то…
– Да? – удивился Митя. – Я не вижу. Но я хотел вообще-то сам все обойти…
– Вот и обойдешь. Сначала по внешнему кругу, потом по внутреннему… Тут всего-то две круговые дорожки и несколько радиальных тропинок между ними, и все. Ты часы видел?
– Да. Как ты думаешь, они днем или ночью остановились?
– Мне кажется, ночью.
– А мне кажется, что днем. В самом разгаре дня, не дошли до полудня немного… Ты сняла их?
– Сам сними, на новый телефон, который я тебе привезла.
– Нет, я не возьму телефон, даже не доставай его. Сделай снимок, мне пришли, я поставлю себе заставку на компьютер.
– Остановившиеся часы? – ужаснулась Эля. – Зачем?
– Не знаю. Мне нравятся они. Как-то щемит внутри, когда смотришь на них.
Митя услышал в кармане звонок. Черт, опять отец.
– Ну, как, сына, у тебя дела – ближе к концу уже? – вкрадчиво спросил отец.
– Да! – небрежно ответил Митя. – Сейчас вот еще Ивану Селиверстовичу помогу, что-то разобрать надо в кабинете… ну кружок у нас театральный, помнишь, бать… Таисия отпустит меня сейчас…
– А! – сказал отец и замолчал.
– Бать? – с некоторым испугом спросил Митя. – Ты там?
– Я-то там, а вот где ты? – так же тихо и внятно ответил ему отец. – Я стою рядом с Таисией Игнатьевной. А где! Стоишь! Ты! А?!! – Отец изо всех сил крикнул в трубку, и Митя услышал голос Таисии: «Не волнуйтесь так! Сейчас выясним, дайте мне… я поговорю с ним!»
– Бать, бать… – заторопился Митя.
– Да нет уж! Я ему сам скажу. Если ты, сыночка мой, не будешь через полчаса дома, я… лучше я не буду вслух продолжать, ты знаешь, что будет.
– Знаю, батя, – обреченно вздохнул Митя.
– Всё-о-о-о!.. – проорал отец и сам отключился.
– Митя… – Эля, которая слышала и поняла почти все, потянула его к выходу. – Побежали, мы успеем на электричку, она через сорок минут, там как раз автобус будет сейчас. Но придется бежать до автобуса.
– А как же… – Митя растерянно оглянулся.
– Нет скульптуры, я все два раз обошла, пока ты курил. Нет. Или лагерь другой, или, может быть, ее забрали.
– А, точно, в музей, скорей всего! Я поеду тогда в областной музей. В другой раз теперь уже… черт… Хорошо, побежали!
Митя так легко поверил. Эля смотрела в профиль на своего друга, пока они бежали. Что, вот так легко его можно обмануть? Можно сказать все, что угодно? Любую ерунду, и он поведется, поверит? Мальчики – совсем другие. И как он зависим от отца! Почему? Он боится его? Или любит? Или тут вообще что-то другое?
– Он будет ругаться, да? – спросила его Эля, взяв за руку, когда они в последний момент впрыгнули в автобус.
– Он… – Митя посмотрел на Элю.
Он стал привыкать к ее красоте. Когда часто смотришь на нее, она уже не кажется такой необыкновенной. Красота и красота. Правильное лицо, милое, не более того. Что он так разошелся по дороге? Думал всякое… Разгорелся… Прошла минута. Он вообще может смотреть на нее совершенно спокойно. И ни о чем не думать.
– Батя – справедливый человек. Я же не прав. Он мне сейчас это объяснит.
– Но ты и так знаешь, что не прав. Потом, ты же хотел сделать как лучше, разве нет?
– Хотел, но не сделал. Получу по справедливости.
– Странная какая зависимость у тебя…
– Зависимость? Нет. Он – мой отец. Он отдал мне все. Он – необыкновенная личность, понимаешь, больше таких я не знаю. И не потому, что он мой отец.
– Митя…
Как это сказать? Ну, как это сказать? Может быть, пусть лучше ее друг живет в иллюзиях? Разве она вправе отнимать у Мити его правду, на которой строится вообще вся его жизнь? Что с ним будет, если он узнает, что та знаменитая скульптура, о которой он столько бредил, о которой ему рассказывал отец, – жалкий, никчемный мишка с сачком?
Но и отец тоже хорош… А разве лучше, если бы Митя ненавидел такого отца, презирал, боялся? Ведь гораздо лучше, если в душе живет любовь, пусть даже и к такому отцу, чем ненависть.
Эля вздохнула. Митя не так понял ее вздох.
– Что?! – стал наступать он. – Что ты хотела сказать? Что отец – тиран? Нет, просто он сильная личность, он знает, что надо мне, что надо матери, он вообще все знает, понимаешь?
– Почему ты так решил, Мить?
– Он так сказал, – ответил Митя.
– Религия такая – филиппобубенцизм, да, Митя?
– Что?! – Мальчик аж поперхнулся, закашлялся от неожиданности.
– Ты теряешь юмор, Митя, когда речь заходит о твоем отце.
– Ты не понимаешь, Эля. Ваша семья вообще очень приземленная. Очень. Твои родители занимаются нужным делом, конечно, но они фабриканты, этим все сказано. А мой отец – художник, у него тонкая душа, он творец.
«И что он сотворил, Митя?» – хотела спросить Эля, но не спросила, не могла же она бить Митю под дых.
