Митя вошел в небольшой класс. Надо же… Крохотное помещение, висит огромный портрет… кого? От растерянности Митя не понял, кто нарисован на портрете. Глаза сумасшедшие, кажется, Мусоргский… Или нет, Глинка… Нет, у Глинки глаза спокойные, он всегда на портретах как будто хорошо поел и поспал…
– Что будете играть? – Две преподавательницы благосклонно смотрели на аккуратно одетого, взволнованного Митю.
– Баха и могу еще Мендельсона… Остальное у меня с концертмейстером, но сказали же – лучше играть соло…
– Что хочешь играй. Тебе сколько лет? – Одна перешла с ним на «ты», ему так даже проще.
– Шестнадцать.
– Хорошо, начинай.
Митя пригладил разлетевшиеся волосы. Сейчас. Вот сейчас они поймут. К этому он готовился полтора года. Конечно, это еще не вступительные экзамены, но с блеском поступить на подготовительное отделение, попасть к завкафедрой учиться, снискать славу выдающегося ученика еще до основного набора – это уже полдела. Так отец говорит. Отца не пустили в аудиторию, он стоит, волнуется под дверью.
– Сейчас…
Митя сел, поднял смычок, подождал немного, иногда внутри начинает подниматься и раскатываться особая волна, похожая на то, что он чувствует, когда видит Элю. Особенно теперь, когда он понимает, что потерял ее навсегда… Теплая, сильная и очень горькая волна… Она уносит, и все становится неважно. Ты плывешь по ней, думаешь, вспоминаешь, живешь как будто где-то в другой реальности.
Но сейчас волны не было. Во рту пересохло, руки дрожали. Он не любит выступать. Он не любит играть, когда кто-то на него смотрит. Он так редко выступает. Последний раз – в Юрмале, тогда, с Элей на сцене, когда ее попросили спеть еще раз, без него…
– Ну, не волнуйся, давай… – Вторая преподавательница, перешедшая с ним на «ты», что-то сказала первой, та пожала плечами, улыбнулась. – Не переживай так, играй.
Митя кивнул и заиграл. Первая часть легкая, дальше не споткнуться, на кульминационном пассаже не завраться, там очень легко завраться, затем не потерять темп… Митя играл, стараясь не смотреть на преподавательниц, мешает. Он был в очках, ему было видно, как они перешептывались, было видно выражение лиц, он его не понимал. Ближе к концу первая сказала:
– Ну, хватит. Давай-ка что-нибудь еще. Что ты еще хотел сыграть?
– Мендельсона.
– Хорошо, давай.
Митя приготовился, настроился, напомнил себе – это его шанс, надо сыграть по максимуму, надо собраться, он ради этого момента все лето сидел, упорно занимался. Заиграл, стараясь вложить в игру все, что у него есть в душе.
– Ну ладно, – опять прервала его первая, не дав доиграть. – Давай еще этюдик какой-нибудь нам покажи, а? Технику твою посмотрим. Что из этюдов играешь?
– Брукнера…
– Давай, и повеселей, ну что ты такой зажатый, что?
Она встала, подошла к нему, неожиданно встряхнула его за плечи.
– Ну, что ты? Что?! Ты хорошо себя чувствуешь?
– Да.
– А что тогда, как не живой?
Митя с надеждой посмотрел на вторую, которой он вроде больше понравился. Та сидела, отвернувшись к окну. Ничего себе… Может, слушает, не глядя? Чтобы не отвлекаться на его внешность? Все-таки она 45+… Митя расправил плечи.
– Да, я… волнуюсь.
– А ты не волнуйся! Покажи все, что можешь! Бояться нечего!
– Можно я еще раз Баха сыграю?
– Играй! – махнула рукой первая, не отходя от него. – Давай, сразу, не сиди, ничего не придумывай, начал, смело: та-та-та, тара-ра-татата! Ну, вперед, вперед, звук, звук где твой? Что ты? Ай… Ну, попробуй со второй цифры. И… давай, вперед… а-а-а… – Она напевала с ним, отбивала такт, смотрела на руки, подгоняла, даже по спине стучала, пытаясь растормошить его.
Потом, вздохнув, отошла ко второй преподавательнице, они о чем-то тихо поговорили. Первая сказала:
– Ну, ты выйди пока, мы потом все тебе скажем. Ты один пришел?
– С батей… с отцом, – поправился Митя.
Первая преподавательница, которая только что трясла его за плечи, усмехнулась:
– Приехали откуда-то, что ли?
– Нет, я москвич.
– А, ну ладно, разницы особой нет.
– Мне скажите, – попросил Митя. – Ему тоже скажите, но сначала мне.
Он чувствовал, что как-то не очень понравился преподавательницам. Программа слишком сложная, надо было попроще что-то брать.
– А скажу! – Первая даже встала, подбоченилась. – Скажу, потому что… Не надо тебе играть… – Она взглянула в список абитуриентов, лежащий перед ней. – Митрофан Бубенцов. Ты не музыкант.
– В смысле? – оторопел Митя, еще не понимая, что она говорит. – Я – виолончелист.
– Ты – не виолончелист, ты не исполнитель вообще. Дирижер – вряд ли. Композитор – не знаю… Ты сочиняешь что-то?
Митя машинально кивнул. «Спешу» и «Грустный дождик»… Ведь было же? Потом просто больше не пробовал…
– Ну вот, попробуй сочинять, если так музыку любишь. Это уже не к нам. Но ты не виолончелист точно. Ты – не слышишь, не понимаешь, не пропускаешь через себя. Дело не в технике. Не в здоровье, даже если ты болен сегодня.
– Я не болен… – тихо сказал Митя.
– Тем более. Не трать время, мальчик. Не надо. Ни свое, ни чужое…
– Я буду стараться… – Митя начал что-то говорить, чтобы она замолчала, чтобы больше не говорила то, что он выслушать не в силах.
