— Для меня христианство, — продолжал Марк, — есть всего лишь укачивание в люльке дитя человеческого, чтобы не плакало и не исцарапало глаза — ни себе, ни другим. Я предпочитаю, скорее, черный микроскоп.
Ницше удивленно посмотрел на него.
— Биологический, — добавил Марк улыбаясь.
Профессор не понял его юмора и не улыбнулся.
— Что же вы там видите? — спросил он.
— О! — сказал Марк, продолжая иронически, — целый микромир всех ваших философских истин, общественных формаций и религиозных направлений. Этот мир микробов так и называется: «Борьба за существование». Он, как материалистическая формула, сводит все идеи и проблемы к одному универсальному решению.
Ницше молчал, о чем-то думал.
— А я предупреждал, что я материалист, — улыбаясь, сказал Марк, — который ещё и неважно учился в университете; например, по историческому материализму у меня всегда были низкие оценки.
— Это не делает вам чести, — сказал Ницше. — Иначе бы вы разглядели в ваш черный микроскоп, что там нет ответа на ваш главный вопрос.
— Какой же вопрос?
— Почему вы являетесь не хозяином своей жизни, а являетесь ее жертвой.
— А у вас есть ответ?
— Вы, кажется, хотели высказать свою точку зрения, так продолжайте, я вас слушаю.
— В вашей философии, — продолжал вдохновлённый Марк, — много парадоксов. Вот, например, вы обвиняете иудеев в создании христианства. А христиане обвиняют их же — в преследовании христианства. Хотя, впрочем, я понимаю, — задумался Марк, — запутали-то этот клубок демагогии не вы, а та самая толпа.
Ницше молчал, он умел слушать, он выжидал. Марк продолжал:
— В руках сильных ваша философия может стать самым страшным оружием, которое я знал когда-либо. Ведь вы философ-поэт. А если вас поймут прямолинейно? Это уже случилось однажды с вашими соотечественниками — идеологи нацизма именно так вас и поняли.
А впрочем, — опять задумался Марк, — толпа есть толпа! Иисус просил их о любви, а они залили кровью весь мир. И лгут, и лгут. Тыкаются везде, как слепые щенята, а я вместе с ними. Да! Мы слепые!
Но ведь есть и счастье творчества, и счастье любви, и покой. Я ведь всё это испытал однажды. Куда оно девалось? Где я потерял всё это?
Я знаю где — в толпе!
«Пауки моралей» сплели везде свои паутины, и я вот вместе с этим «роем базарных мух» барахтаюсь в них.
— А вы уже свободны, — вдруг сказал Ницше, улыбаясь.
— Как свободен? — удивился Марк.
— Вы, кажется, собирались высказать противоположную моей вашу точку зрения, и сами только что прекрасно доказали истину. И позвольте заметить — более успешно, чем я пытался это сделать. Вы свободны, идите за своей судьбой.
— Но позвольте! — воскликнул взволнованно Марк, он подумал, что профессор собирается уходить. — А ваше присутствие здесь? Оно ведь для меня тоже пока еще остается полным абсурдом. Ведь даже вы, господин профессор, отрицаете личное бессмертие. А факт налицо — вы существуете!
— Факт? — улыбнулся Ницше. — А он только для вас и существует, этот факт. Иногда разумнее факты просто лицезреть, чем объяснять…
Бессмертие? — задумался он опять. — А это — ничто. Ваша жизнь там, где живёт ваша страсть!
Марк безнадежно молчал…
— О чём вы думаете? — спросил Ницше. Но Марк не ответил, он пристально всматривался в какую-то точку. Она постоянно росла, превращаясь в большую черную дыру, вокруг которой бушевал океан, заливая всё оставшееся пространство, весь темнеющий, мрачный небосклон. «Вот они, врата! — думал Марк. — Название написано вверху: “Мгновенье”, здесь сталкиваются два пути — прошлое и будущее».
И он услышал голос Ницше:
— Войдите в эти врата, друг мой, и вопрос всего и вся: «хочешь ли ты этого снова и снова, бессчётное число раз» ляжет тяжелейшим грузом на все ваши действия. Если вы скажете «да» радости, тогда вы также скажете «да» и всем горестям. Все вещи связаны и переплетены…
И Марк вошёл в это пространство.
Он сморщился от боли — нет, не физической — от эмоционального шока.
Память начала рассыпаться на мелкие неорганизованные детали.
Перед ним проносились какие-то видения: ажурные чулки, толстые молодые задницы, застолья с изобилием еды и завистливыми рожами. Роскошные автомобили с гордыми как павлины их владельцами; люди, утром спешащие на работу, не всегда понятно для чего выполняемую; страстные, красные от возбуждения деловые лица, вцепившиеся в мобильные телефоны; ресторанные столики, а за ними осоловелые физиономии, восхищенные собственным бытием. Какие-то ссоры, скандалы, кукольно-красивые женские ноги и больная сексуальная страсть с поллюциями, переходящими в ненависть. И почему-то бесконечное множество черных мужских костюмов, и постоянные собрания. И среди всего этого — страсть к творчеству, преследовавшая его всю жизнь, как наркомана.
«Опять! Это, наверное, все-таки шизофрения», — подумал Марк и оглянулся.
Вокруг не было ни души. Только ласковый ветер деликатными порывами гладил его лоб и волосы. Он подставил своё лицо его ласкам, свежие, тёплые струйки гладили лоб, как ладони матери, в том далеком мире, когда он только появился на свет.
