«Нет, это не зависть, — подумал Марк, — такие мощные умы не способны завидовать». К тому же Марк где-то читал, что они были большими друзьями, восторгались друг другом. И это всё, невзирая на огромную разницу в их возрасте — Вагнер был намного старше.
«Нет, здесь что-то другое», — думал про себя Марк и продолжал слушать.
— Я не спорю — он был величайшим композитором и новатором своего времени, — продолжал Ницше. — Но именно он развратил немцев. Его упадочная философия нанесла огромный вред. Он воспел смерть, тогда когда надо было воспевать жизнь: чтобы розы цвели, им нужна живая почва. Все достойное, высокое, духовное в немецком народе сладко умирало под душистые звуки любви, эротики и смерти этого чародея.
— «Я б умереть хотел душистою весною», — процитировал Марк, улыбаясь. Он вдруг вспомнил русского декадента поэта Надсона.
— Да-да, — оживленно отреагировал Ницше, — именно это привело немцев к истерии. Люди не понимают, что становление бытия имеет бесконечное число вариантов. И то, что мы выбираем мыслями и страстями, то и становится.
— Значит, по-вашему, — переспросил Марк, — этот упадочный романтизм — тоска по потустороннему миру, смерти ради любви, и есть причина духовной болезни немецкой нации и возникновения нацизма. Я вас правильно понял?
— Абсолютно правильно, — сказал Ницше. — Когда нация лишена положительных целей, она саморазрушается, проявляя волю к последнему, что осталось в её власти — к собственному уничтожению. И она скорее проявит к этому волю, нежели не проявит ее вообще. Ибо воля к власти и есть то самое дерево жизни, на котором сидят все истины и зреют плоды добра и зла. Кстати, это также и есть причина возникновения вашего русского коммунизма, родного брата нацизма.
— Ну а как быть с сестрой? — спросил Марк.
— С какой сестрой? — удивился Ницше.
— С демократией, ведь фашизм родился вместе с коммунизмом и демократией — в их противоречии.
— Демократия создавалась вдали от Европы высокими умами, друг мой, — продолжал Ницше. — Аристократизм настроений витал в воздухе ещё в те времена. Но теперь и демократия поражена бактерией отребья, и болезнь эта распространяется. Скоро вы сами всё увидите.
— Но где же выход? — спросил Марк.
— Выход? — В правде… То, что лживо, должно выметаться из избы, а не возводиться в высокую мораль ради моды, как это сделал гений Вагнер. Он шел за вкусами толпы и времени. Если это было бы, скажем, время людоедов или идиотов, он и это довёл бы до божественных высот. Я, так же как и Вагнер, был сыном этого времени. Хочу сказать, декадент. Только я понял это, только я защищался от этого, философ во мне защищался от этого. И высшее, что я изведал в жизни, было выздоровление. Вагнер принадлежал лишь к числу моих болезней. Вагнер резюмирует современность, ничего не поделаешь, надо сначала было стать вагнерианцем. Друг мой, послушайте! — Ложь есть та моль, которая съедает всё, и нечего даже дискутировать на тему, что есть ложь и что есть истина. Каждый в сердце своем знает, где находится правда.
— И где же она? — спросил Марк.
— Она, прежде всего, там, мой друг, где музыка не становится искусством лгать.
— Ах этот старый чародей! — всплеснул вдруг руками восхищённый Ницше. — Как угодливо говорил он каждой трусости современной души чарующими звуками девичьего голоса. Как покорял толпу, портил вкус, делая их ум дряблым и усталым. А его публика, все эти бледные, вечно женственные рогатые зигфриды, жеманные невротики. И какая во всем утонченность в соединении красоты и болезни.
Ницше был очень взволнован и увлечен своими воспоминаниями. Видно было, что он много пережил в связи с Рихардом Вагнером.
— Итак, нацизм, господин Марк, — заключил он, немного поостыв, — родился именно тогда, когда ложь стала почвой сначала для гениев, а потом и для всей нации.
Декаданс, в котором я обвиняю Рихарда Вагнера, был самой влиятельной формой выражения того времени, и в частности рейха.
И в этом-то и была угроза цивилизации. Самая серьезная из всех, с которой когда-либо доводилось сталкиваться человечеству.
Вагнер — это симптом угасающей жизни. Вагнер — это диагноз.
— Да! — вздохнул Марк. — Выходит гений и злодейство — совместны?
— Еще как, — добавил Ницше.
«Вдохновитель нацизма, антисемит», — ухмыльнулся про себя Марк.
— А я всё-таки люблю музыку Вагнера, — сказал он вслух, — и это есть правда моего сердца.
Но Ницше, казалось, уже его не слушал.
Наступила неожиданная тишина. Подул ветер. Всё, что подчинилось его воле, его власти, стало шевелиться, взлетать вверх. Нечистоты и лохмотья поднимались в воздух вместе с пылью. Кружили вокруг Марка, плевали и хлестали его по лицу.
Марк подумал о том, что даже этот ветер обладает волей к власти. Он способен разогнать всю нечисть. Поднять её в воздух, кружить, смешать всё в хаосе.
Одна грязная песчинка вдруг залетела ему прямо в глаз.
Он сморщился от острой боли. Потом эта боль перешла в сердце, где хранилась его память.
