Страсти по опере полностью

Не то что он требовал, как многие дирижёры, полнейшего подчинения своей дирижёрской воле, хотя это тоже было. Он требовал взаимопонимания, он требовал отношения к делу такого же, как было у него самого. Если он готовил какой-то спектакль — я вспоминаю ту же «Силу судьбы»! — то у нас выписывалась спевка, допустим, на два часа. А Колобов занимался четыре!

Иногда ему напоминали: «Евгений Владимирович, у вас же сегодня спектакль». А он отвечал: «Не трогайте меня, всё нормально, не надо сейчас об этом. Мы поймали это состояние, мы поймали этот кайф взаимопонимания и взаимопроникновения, и я должен довести это до конца. Иначе потеряется эта хрупкая ниточка, которая сейчас связывает меня и моих музыкантов, а мне нужно в них этот огонь поддерживать». С «Сельской честью» было то же самое. Я иногда говорила ему по вечерам: «Женя, тебе надо хоть перекусить, отдохнуть немного». И слышала в ответ: «Да брось ты, о чём ты говоришь? Мне только работа и даёт энергию».

Хорошо помню и нашу генеральную репетицию с публикой — она была посильнее самого спектакля. Колобов на ней выложился даже не то что полностью — больше! От него шли такие волны, токи, импульсы! Оркестр и хор создавали полное ощущение того, что мы летим на каком-то волшебном ковре-самолёте. Роберт потом мне сказал: «Боже, а что это было? Я даже не заметил, как пролетели эти 50 минут! Все мы сидели просто остолбеневшими, просто пригвождёнными к креслам…»

Очень жаль, что Жени вскоре не стало — «Сельская честь» стала последней моей работой с ним. Но он мне открыл эту роль и дал невероятный импульс к пониманию тонкостей партитуры Масканьи! И, кстати, я — одна из немногих певиц, которые спели и Недду, и Сантуццу. И Рената Скотто как-то говорила, что счастлива была спеть эти две партии.

Любовь Казарновская и Евгений Колобов

Вернувшись с военной службы, Туридду Макка, сын тётки Нунции, важно прогуливался каждое воскресенье на площади в форме стрелка и в красном берете. Девушки пожирали его глазами, отправляясь к обедне укутанные с носом в мантильи, а мальчишки кружились вокруг него, как мухи. Он привез также с собою трубку с таким изображением короля верхом на лошади, что тот был точно живой, а зажигая спички, Туридду чиркал ими сзади по штанам, приподнимая ногу кверху, словно он собирался ударить кого. Но несмотря на все это, Лола, дочь дяди Анджело, не показывалась ни у обедни, ни на гулянье, потому что обручилась с одним человеком из Ликодии[22] — перевозчиком, у которого было целых четыре мула в хлеву. Сначала, когда Туридду узнал это, — чёрт возьми! — он хотел выпустить ему кишки из живота, этому человеку из Ликодии, однако не сделал ничего и дал исход своему гневу, прогуливаясь по ночам под окнами красавицы и распевая все песни презрения, какие он только знал.

— Верно Туридду, сыну тетки Нунции, делать нечего, — говорили соседи: — что он проводит ночи в пении, точно одинокий воробей!

Наконец он повстречался Лоле, которая возвращалась из путешествия к Мадонне-Хранительнице и не побледнела и не покраснела при виде его, как будто это вовсе её не касалось.

— Рад видеть вас! — сказал он ей.

— Ах, кум Туридду, мне сказали, что вы вернулись первого числа этого месяца.

— А мне сказали ещё многое другое! — ответил он. — Это правда, что вы выходите замуж за перевозчика, кума Альфио?