Вполне возможно, что, проживи Чайковский чуть дольше, он заинтересовался бы сюжетом «Игрока», третьего по счёту романа Достоевского… Сергей Прокофьев обратил на него внимание накануне Первой мировой войны. Чайковскому в это время было бы чуть за семьдесят, и если вспомнить, что именно в этом возрасте Верди написал «Отелло»… Но, как говорит поэт, нету чудес и мечтать о них нечего…
Однако, стоит, возможно, вспомнить, при каких обстоятельствах создавались роман Достоевского и опера Прокофьева. Достоевский к 1 ноября 1866 года должен был сдать новый роман издателю Фёдору Стелловскому, и ещё за месяц до срока им не было написано ни строчки. За такой срок написать — в прямом смысле слова — «полнометражный» роман было просто немыслимо.
Пришлось приглашать стенографистку, которой оказалась двадцатилетняя Неточка Сниткина. Остальное известно. 4 октября состоялась первая диктовка, роман «Игрок» был сдан вовремя, а через три недели Достоевский сделал молодой девушке предложение… Аня Сниткина сделалась Анной Григорьевной Достоевской.
Я напоминаю об этом потому, что почти уверена, что эти обстоятельства вспомнились полвека спустя и ей, и приехавшему к ней в первые дни 1917 года в Сестрорецк молодому Серёже Прокофьеву, которого тогда вряд ли кому-то приходило в голову величать Сергеем Сергеевичем. Прокофьев прибыл испрашивать у слывшей очень строгой и практичной Анны Григорьевны разрешения на постановку создававшейся, что называется, на едином дыхании оперы.
Прокофьев вообще, как известно, с самых юных лет был неравнодушен к оперному жанру. Ему было всего тринадцать лет, когда на вступительный экзамен в консерваторию он принёс оперу «Великан», написанную в десятилетнем возрасте, чем совершенно восхитил принимавшего экзамен Римского-Корсакова!
Частично сохранившегося «Великана» продолжил первый акт написанной на собственное либретто оперы «На пустынных островах»… и разве мог молодой Прокофьев пройти мимо такого сюжета, как «Игрок»? Знал ли он, что впервые «выводит» Достоевского на оперную сцену? Думаю, знал и вызов принимал вполне сознательно.
Опера «сколочена» совсем молодым ещё Прокофьевым так, что публике просто негде расслабиться, негде по-обывательски «послушать красивую музыку» — напряжённость действия просто неописуемая! Эта опера по драматургической цельности — настоящий шедевр Прокофьева, настоящая Музыкальная Драма с элементами колкой сатиры и тонкой иронии.
Уже давным-давно при постановке «Пиковой дамы» Чайковского господ режиссёров отчего-то так и тянет «вернуться к Пушкину». Но, кажется, ещё не нашлось оригинала, который призвал бы при постановке «Игрока» «вернуться к Достоевскому»!
Уже потом, в советские времена, Прокофьев вспоминал, что выбирал для «Игрока» язык как можно более «левый» — а как иначе мог поступить молодой ниспровергатель авторитетов? Однажды его мать — и по совместительству строгая музыкальная наставница — Мария Григорьевна вошла в комнату, где он сочинял «Игрока», и, немного послушав, в ужасе воскликнула: «Да отдаёшь ли ты себе отчёт, что ты выколачиваешь из своего рояля?» — «Мы поссорились на два дня», — флегматично констатировал сын…
Я иногда думаю — как сложилась бы судьба оперы в случае, если бы Анна Григорьевна
Интересно, знала ли она о том, что «Игрок» уже был принят к постановке в Мариинском театре? Ставить спектакль должен был Всеволод Мейерхольд, а роль Алексея исполнять блистательный Иван Ершов. И опять чуда не случилось. Певцы и оркестранты приняли новую оперу — как бы сказать поделикатнее? — без энтузиазма, вдобавок уже в марте 1917-го Мариинский театр перестал быть императорским, а значит, не стало и денег.
Через десять для предполагавшейся постановки «Игрока» на той же сцене Прокофьев сделал вторую её редакцию — именно её чаще всего ставят сегодня на театрах. Суть изменений сам автор определил так: «Десять лет, отделявших от сочинения „Игрока“, дали возможность ясно увидеть, что было музыкой, а что рамплиссажем, прикрывавшимся страшными аккордами».
Но в советской России время левацких «загибов» и экспериментов уже безнадёжно ушло. Мировая премьера «Игрока» состоялась не в Ленинграде, а в Брюсселе, в 1929 году. «Родные вороны проворонили премьеру», — горестно заметил ставший к этому времени эмигрантом Прокофьев.
