Но сегодня они — в меньшинстве. И правят бал совсем другие, как сказали бы в давние времена, церемониймейстеры.
Откуда они взялись? Разумеется, ни одна сфера нашей жизни не может не развиваться, и опера тут совсем не исключение. Другое дело, что изменения эти должны быть обоснованы — это во-первых. И ни в коем случае не должны становиться самоцелью. Это во-вторых. Рама, как сказал бы в этом случае Верди, не должна становиться картиной!
Процесс превращения «рамы в картину» начался, как мне кажется, в 70-е годы прошлого века на родине великого реформатора музыкального театра — Рихарда Вагнера. Германия ещё в середине XIX века состояла из нескольких десятков карликовых государств, но каждое из них считало делом чести иметь в своей столице не только драматический, но и оперный театр, который имел свою труппу и жил своей собственной жизнью. А в Германии и её окрестностях, например, и в Австрии любой театр — это больше, чем просто театр, это центр, сосредоточение культурного пространства.
Именно Германия начала первой эти очень рискованные эксперименты с оперным театром, и эксперименты эти порой имели очень агрессивный характер. Именно в Германии первыми стали приглашать на постановки не профессиональных режиссёров музыкального театра — мы ещё поговорим о том,
Цель у этого эксперимента была вроде бы весьма благой и достойной — привлечь в театр «продвинутую» молодую аудиторию. А ей, как известно, эффектный зрительный ряд происходящего на сцене зачастую куда ближе и дороже его сути.
Одной из самых ярких и успешных постановок такого рода стал поставленный в Английской Национальной опере «Риголетто» Джонатана Миллера — тот самый, где действие перенесено в Нью-Йорк 1950-х годов, а герцог — глава местной ОПГ, мафии.
В России, тогда ещё СССР, первой залётной «ласточкой» стал показанный Большим театром вердиевский «Макбет» — там над сценой возвышался украшенный развевающимся алым знаменем колоссальный «Медный всадник», переодетые в чекистов убийцы собирались «на дело» под портретом Дзержинского и т. п. «Взрыв мозга» случился тогда у многих!
И тут на эти новации наложилась техническая революция, связанная с появлением Интернета, мобильных телефонов, социальных сетей, ютьюба, ватсапа и прочего. Мир стал ещё меньше. Всё, что происходит в любой точке земного шара, очень быстро становится общедоступным.
Казалось бы — ну что тут дурного? Искусство — в массы! Доступность — великое дело! Совсем не обязательно выезжать в Милан, в Лондон, в Зальцбург, в Нью-Йорк… Прямые трансляции спектаклей организуются крупными кинотеатрами, а билет можно купить по весьма доступнойцене. Люди, которые хотят быть в курсе, без особого труда получают товар лицом.
Нет, я не случайно употребила слово «товар». Театр начинается с вешалки, а театральная тайна начинается с занавеса, который становится всё более редким и на драматической, и на оперной сценах. Некогда! Сразу ошарашить, погрузить в картинку, а ещё лучше — скандализировать, чтобы легче продать получившийся продукт!
Причём продукт произведённый — с учётом пресловутой глобализации, ещё одного неизбежного порождения Интернета, — по возможности по единым стандартам и лекалам. Так проще сварганить. И проще продать! Причём не важно, идёт ли в данном случае речь, скажем, о блузке, пиджаке, гаджете, пылесосе или оперном певце. Индивидуальность категорически не приветствуется. И ничего личного — чистый бизнес! Одна певица недавно торжественно провозгласила: не надо никакой личности, нужны просто работа и результат!
Коли так, то балом начинает править не певец, не дирижёр, и даже — по сути! — зачастую не режиссёр. Но скромно таящийся в его тени «менеджер по продажам», продажам всего чего угодно — от спектакля до туалетной бумаги, который в нужный момент очень сухо укажет: вот это хорошо продастся, а это — уж извините… А что лучше и надёжнее всего всего продавалось во все времена на медиарынке? Ну конечно, скандалы! Об этом не раз писал и Верди, и другие творцы.
Такая постановка дела приводит к обрушению целых пластов музыкальной культуры. Например, к фактическому исчезновению профессии оперного дирижёра. Вот выпускник дирижёрского факультета поступает работать в оперный театр. Он при этом уже заранее знает, что ему не надо вникать в тонкости партитуры. Не надо спрашивать певца и тем более размышлять самому о том, например, что значат та или иная нота, длительность или пауза.
