– Зато ты всегда была умнее всех. Такая была умница. Вот и сидишь на завалинке без куска хлеба.
– Я сижу и ты сидишь. Подумаешь, мяса пожевала наутро. – Таисия смахнула слезу. – У тебя просто Панкрат был, а у меня Сиверко… Вот и вся правда.
– Договорилася! – примирительно вздохнула Степанида, заметив близкие слезы хозяйки. «Надо ей мяса послать, – подумала она. – У Клавдии там тушенки еще третьего года. И сроду никому не даст. А Таиска, она последнее отдаст. Потому и не разжилася…» Степанида глянула на соседний огород, густо побуревший от травы. Таисин огород черный: пашня, а соседей лужок, видать, был.
– Чей-то, – спросила Степанида. – Не садили, что ль?
– Будут они садить. У них бабки под боком. По Култуку мало, что ль, старух, у кого картоху выкопать.
– О страму-то!
– Им что, страм, что ль, есть! Оне без совести рождаются ноне. Всю весну им говорила: вскопайте, посадите хоть картохи. Я свою деляну обошла – редьки негде воткнуть было. Редьки! А без редьки нельзя зимою. Повтыкала по краям да в картоху. Во какая редька выбухала. А эти-то еще молодые: пять человек детей: ни полешка во дворе, ни грядки в огороде. Вот недаром говорят – бичи! А бичи-то они для нас бичи. Я бы этот огород носом выпахала.
– Да уж ты-то! Ты у нас огородница.
– Не сидела сложа руки-то. И счас не сижу. Это внучка у меня лень несусветная. Вся в маменьку… алкашку свою. Я-то не сижу сложа руки.
– Дак ты меня моложе на сколь! Я за Панкрата шла, ты на свадьбе в окошко заглядывала. Помнишь?
– Че не помнить. Блузка на тебе шитая была как бы золотом.
– Золотом и шила мама. У меня и пояс был под ворот.
– Как же! Ты ведь богатея была.
– Не трескайся от злости-то, – спокойно урезонила Степанида. – Не с той ноги, что ль, встала! Че ты.
– Правду говорю.
– Кака правда-то. Гляди-ко богатство! Мы с маменькой родимой две недели шили справу на свадьбу. Тятенька из Иркутска мулену привозил. Вот и вся правда. Твой отец маслобойку имел. Тоже не хухры-мухры…
– Толку-то с той маслобойки было. Она как сломалась сразу, так и стояла в амбаре.
– Ну, дык… ко всему надо ручки приложить.
– Ну, куды нам. У нас по Култуку только вы и были с руками.
– Ну, будя брехать-то. К тебе как к человеку, а ты. Нас с тобою две старухи и осталося на всем белом свете. Я других и не знаю уж боле… Все повымерли.
– А Туриха?!
– Туриха твоя. Она когда ешо умом-то обеспутела. Невестка ее, Галина, жалуется, проходу не дает: все кричит – вы у меня воруете. У нее че воровать-то? Трусы – и те все в заплатах. Все говорит, попрячет, в подпол залезет. А потом ищет и на семью кидается – воруют, мол…
– Ой, не дай бог!
– Что ты, свят-свят… Я и то иной раз прикинусь, чтоб не приставали. Вот ты знашь, слово иной раз лень молвить. В церкву бы, думаю, лучше свозили. Сколь уж мне осталося…
– Молчи, говорю, божественная. Счас все божественные.
– Таська! Сколь, говорю, нам осталося! Че он тебе сделал, Бог-то?!
– Я и говорю, ничего он мне не сделал! Ни-че-го-шеньки! Все сама, все сама…
– Дура ты! Тьфу-тьфу! Прости, Господи! Всегда была дурою. Всегдашеньки. Выйдет, бывало, на сцену, откроет рот и давай молотить. А че молотит, зачем сказала… И не поймешь. Лишь бы тебя видали. Дура-то была и есть.
– Во как! – Таисия повернулась к гостье с неожиданной для ее тучности прытью, а Степанида, тоже нежданно для себя, упреждающе подняла вверх клюку.
– А чего ж, – подтвердила она свои слова. – Восемьдесят пять лет. Сидишь сама. Худо-бедно на своих ногах в своем доме. Зубов ешо полон рот, и не одну воду хлебашь и хлебушок жуешь… Заприбеднялася. Все Бог виноват.
– А сын… Сыночек… внучка. Мало мне беды!
– Бог, что, ли его водкой поил?! Сама подавала, каждый праздник. И внучку распустила сама. Вот тебе и «все сама».
– Все сама, все сама. Вкалывала-пахала чище лошади. Все Прибайкалье вот этими ножками исходила. Никакой бог мне не помог. Партия вот у нас была. Она о нас заботилась. Школы вон какие, больницы строили. Сама, поди, три операции делала! Не в церкви… Да Панкрат твой с культяпкою…
– Ты мне Панкрата не трожь!
– А я и не трогаю твоего безногого! А ты мне власть не трожь! Божест-вен-ные! Все… Глянешь в ящик, там или голая попа, или поп крестится. А народ кругом весь поспился, поскололся… Мы с тобой при советской власти не крестилися, а такой заразы не знали.
– Ну и жили, что скот! Работали с утра до утра. А че видали-то! Че мы видали… О господи! Сорок восемь кило мяса, пять масла – налог, яиц этих сколь. Из одного магазина купишь, в другой сдашь. А детки зубами клацают.
