– А как же! Денька не проходит, чтоб я о ем не всплакнула. Знать, Паша, я все мечтаю. Манюшка вырастет, выучится петь, и встретятся они в театре…
«Дите», – подумала Большая Павла и вздохнула.
– И ты не переживай, подруга, – вздумалось вдруг утешать Фекле Большую Павлу. – Не пропадет Анька. Не попустит Господь!
Большая Павла недовольно выпрямилась. Утешать и защищать была ее привилегия. Она считает себя все ж повыше чином, чем Фекла, и не любила, когда этот чин нарушался.
– Прими к Пасхе, – вдруг холодно сказала она и подала Фекле кусок кулича.
Фекла плотно поджала губы и, поклонившись подруге так, как кланялась всем, кто чтил ее подаянием, вышла из дома, плотно закрыв дверь.
В окошко Большая Павла видела, как затрусила ее Фекла мелкой трусцою, чавкая по слякоти разбитой кирзою сплющенных своих сапог…
– Все гордынюшка моя, – корила себя Большая Павла, – змеиная. Фекле и то не уступлю.
Тут она увидала Сильву, торкающую в калитку, и, выскочив во двор, заорала:
– Куда прешь, бестолковая?! Только что кормила тебя! Успеешь нажрешься. И куды в тебя только лезет, тварь ты ненажорная!
К вечеру небо над Хамар-Дабаном разъяснило. Гнилой угол горел изнутри алмазной белизны огнем, и его блеск сыпал на уже ноздреватые торосы еще не вскрывшегося Байкала. «Мороз вдарит, – подумала Большая Павла, – шаль теплую надену». Она собирала котомку на крестный ход. Ночевать и разговляться собрались у церкви под телегою у скотника Василия. У Большой Павлы, конечно, есть где встретить Пасху и разговеться в добром застолии. Но как Таисию бросишь? Феколку? Она, значит, жировать будет, а бабы ночью дрогнуть у церкви?! По негласному обычаю первые крестоходицы собирались у Большой Павлы. У Таисии не собирались – ей припишут срок. Она ждала у старой сосенки, на пригорке, за поворотом. Первой, конечно, появилась Феколка. Чинно села в кухонке на краешек табуретки. Ноги поджала на перекладинке, узелок на колени.
– Здрасьте, теть Паша. – Манюшка Феклина только просунула свою птичью головку в дверь и тут же скрылась.
Заслышав подружку, из дома вылетела Капитолина. Девчата громко и радостно хохотали за дверью.
– Девки, – пригрозила Большая Павла. – Ешо не Пасха… Фекла, прости ты меня, христа ради! Я ить не со зла. Язык у меня поганый. Ну, надо же над кем-то хоть покочевряжиться. А нечем… Ну, Пасхи ради, прости.
– Да ладно! – Феколка махнула рукою. – Надо мною кто только ни кочевряжился. А от тебя стерплю!
Фекла оделась по-праздничному. Ичиги подшитые, телогрейка почти новая. В прошлом году на ферме выдавали дояркам. Манюнька форсит в пальтишке, которое сшила сама из сукна, выданного матери правлением колхоза как передовому работнику.
Обе женщины заплакали враз и сопели, пока не пришла Дуняшка. Зойкин щебет за дверью вызвал новый взрыв смеха.
Дуняшка тоже была грустная.
– Чегой-то? – спросила Павла.
– Чего?
– Никак не в себе!
– Да голова болит.
– А ты ела чего?
– Дак пирог твой и ела!
– Дак это кода было. День прошел. Ну-ка, девки. Вот вам, поешьте-ка! – хозяйка взяла ухват, вынула из печи горшок с распаренной под репой кашей.
– Не поедите, с собой не возьму.
– Да спасибочки!
– От спасибо сыт не будешь. Че, и Зойка идет с тобою?
– Ага! – Дуняшка тут просияла. – Сама просилась в церковь.
– Им че, церква нужна? Им из дома бы выбраться. Для баловства, – заметила Фекла.
– А, с имя все веселее. Манюнька концерт устроит…
– Без их-то незаметнее. А за девками-то комсомольцы и увяжутся.
Большая Павла взглянула на Феклу с уважением: мудрее стала баба! И все ж чин не соблюдает! Ей ли перечить!
Она, было, открыла рот усадить на место кусошницу, но дверь отворилась, и в ее проем вонзилась Лиза Белая.
– А эту выдергу куда несет?! – недовольно поджала губы хозяйка, но молча подала гостье табурет и ложку.
Все Лизы, по понятию Павлы, должны быть розовыми, упитанными и кучерявыми. С кукольными лицами… Елизавета Белая – выродок из Елизавет. Нет в ней ни кукольности, ни бабьего вольного жирку. Гонор один. Ее гарчавость, несоразмерная с прямым жилистым телом, без всякого намека на бабьи приманки, раздражала Большую Павлу.
Лиза присела на краешек табурета. Глянула на кашу ревнущими своими белыми глазами на скуластом недвижном лице.
«Жигла и жигла, – холодно подумала Большая Павла. – И че приперлася?..» Она села напротив гостьи и застыла. Могучая, белесая…
У Феклы от любопытства заиграли глаза.
– Далеко собралася, Елизавета?! – ласково спросила она, разглядывая небуднюю юбку култучанки и ее совсем новую фуфайку. – Аль оглохла?!
– А туда же, куда и вы! – не оборачиваясь на Феклу, ответила Елизавета.
– Вона! И про Бога вспомнила! – пропела Фекла. – Жареный-то петух в задницу клюнул. А как ты мне кукиши-то в окно совала. Терешка-то твой ртом и ж…пой хапал, домой все нес. А ты мне зимою в сорок третьем свиных отрубей подала. Под Рождество-то! Аль забыла? Теперь-то завхоз твой в лагере, ты и про Бога вспомнила. Смирил Господь-то. Я-то теперь колхозница, а ты скоро сама пойдешь по воротам палкою стучать.
