– Хорошо с тобою-то… – вздохнула Зойка. – Быстро управились. – Она все стучала счетами, заглядывая в накладные. Вставала, пересчитывала банки, потом махнула рукой – не могу… Устала седни… Пойдем домой.
Домой она взяла сверток с мясными и рыбными обрезями.
– Придем, картошечки нажарим… С рыбкою…
Домой шли долго, переулками, обрывами, мимо длинных заборов.
– Зой, – осмелев, спросила Капитолина, – а этот… Участковый…
– Ну ладно! Поняла и поняла…
– Ну он же старый!
– А куда мне деваться?! Он меня на работу устроил… Все-таки магазин, не кирзавод… Комнату втихую сделал в бараке. Не на улице же… Пожила я в подсобке. Полгода. Позамерзала с крысами. Никому не пожелаю… Да я и привыкла к нему. Не бойся, подруга… Это ненадолго. Вот сделает он мне прописку в бараке, и устроюсь я в ресторан… Официанткой… В наколочке буду ходить… Я уже примеряла одну… Вот там я и найду своего офицерика. А Ван Ваныч, это так… Да и что толку с этих молодых? Только пожрать и приходят. Корми их… Был у меня такой… Грузчик… Нет уж, лучше Ван Ваныч.
– Он женат, поди!
– А как же! Четверо детей. Жена его, стерва, регулярно окна бьет. Поди, и сегодня припрется…
– А как же?
– Не боись, подруга… Ван Ваныч и вставляет… Под утро…
Подруги захохотали, едва не провалившись в очередную выбоину.
Комната, в которую вселил Зойку предприимчивый полюбовник, располагается в конце длинного деревянного барака. Узкий коридор его едва освещается засиженными мухами лампочками, у каждой двери темнеется по вязанке дров и валяется по круглому коврику из домашней дранки. Комната Зойки угловая, в конце коридора, и, глянув на ее коврик, Капитолина узнала вязку Большой Павлы. Ей захотелось погладить коврик.
– Ноги вытирай! – предупредила шепотом Зойка.
Они вошли быстро в комнату.
– Тихо! – опять предупредила Зойка. – Посиди пока вон на койке. Нет! Лучше на табуретку сядь! Да тихо ты! Корова.
Капитолина осторожно села. Табурет скрипнул под нею. В дверь тут же постучали. Подруги затаили дыхание. Стучали громко, настойчиво. Наконец заколотили в дверь ногами:
– Зойка! – кричал за дверью визгливый голос. – Открывайте. Я знаю, что он там! Двое входили!
Зойка приложила палец к губам:
– Не шевелись! – Затем разулась и на цыпочках подошла к Капитолине: – Зуевы, собаки! Ну ничего, я им устрою… Они нас в окно видели, а тебя спутали с Ван Ванычем…
– Ванька, открывай! – кричали за дверью. – Кого ты нашел! Была бы добрая баба! А эту паскуду кто только ни таскал! Весь поселок перебрала, змея!
Зойка прилегла на кровать и утерла нос головным платком.
– А ты, сука, думаешь счастья тебе привалит?! На детках моих. Их слезьми хочешь омыться? А я вам все одно жизни не дам. Я в партком пойду! К прокурору. Посажу тебя, суку… Ванька, на кого ты меняешь деток наших!
Было слышно, как в коридоре раскрывались двери комнат и стоял хохот и бабий пересуд, кто-то предложил нож принести, но обошлось звоном разбитого окна, потом истерика, а потом все стихло.
Подруги на цыпочках подошли к окну. Маленькая, сухонькая супруга Ван Ваныча маршировала вдоль окон барака, беспрестанно крича и матерясь.
– Тощая какая! – простодушно заметила Зойка. – Они злые, тощие… Как змеи! Ну, теперь держись, бабье.
Посидев чуток, Зойка в одних носках открыла дверь, вышла. Потом надела в коридоре туфли и громко, нарочито стуча каблуками, зазвенела ключами… Наконец она включила свет, и Капитолина увидела крохотную комнатенку, в которой стояла высокая кровать, убранная по-култукски бравенько, с накидашками и подзорами. Стол у окна, печка беленькая как пряник, и два стула!
Зойка открыла дверь и громко крикнула:
– Райка! Неси примус!
Высокая рыжая баба в фуфайке принесла примус и переметнула из угла в угол губ папиросу, которая еще курилась, потом встала, опершись о косяк двери.
– Деньги гони! – холодно приказала Зойка. – Всю запись гони!
Рыжая шмыгнула носом.
– Я че, виновата?! Она приперлась… Сидит и сидит… Я и так, и эдак… Мол, мне уходить надо. А тут вы… Я думала, она просто сидит!
– А я тебе просто говорю: деньги гони. У тебя запись еще с того месяца. Сколь, Раенька, я тебе добро-то делала! Отшибло память-то! Сколь я тебя выручала! Да ты эту бабу сама привела. Зависть-то жрет… Падла ты рыжая!
– Да Зоенька! Да я! Да ни в жись!
– На угол мой, что ль, позарилась? Своего мало?!
– Зо-оя! Божусь – сама пришла!
– Язык бы у тебя отсох! Бога-то не трожь! Больше под запись довеска не получишь! И гони копеечку, подруга!
Рыжая еще долго висела у косяка, но, прощения не получив, исчезла.
– Вот они у меня где! – сказала Зойка и сжала кулак. – Все под записью ходят. Жрать-то всем хочется…
Под утро Ван Ваныч заменил стекло в окне…
Капитолина с Зойкой славно зажили вдвоем. Зойка царствовала на «кирзухиной» окраине. «Я сама себе хозяйка», – заявляла она.
Капитолину она провела в магазинчик временно как разнорабочую, и они почти не расставались. Разве в те ночи, когда приходил к полюбовнице Ван Ваныч… Тогда Капитолина уходила в магазинчик, на топчан в подсобке, где писала длинные письма Семену, подробно изливая в них горькую тоску о нем…
