Пожар ненависти тушил свекор Ибрагим. У него было две жены. Обе сухопарые, черные, как обгорелые полешки, и злые. Они все время ссорились, ревновали друг друга и надоели ему, как осенние мухи. Он видел, как русская жена наблюдает за его женами, когда они готовят восточные кушанья, как быстро и охотно она учится и готовит вкуснее их. А главное, она абсолютно беззлобна, и ее телеса, молодые, свежие, даже в нем вызывали волнение. Он понимал сына. Ровно через девять месяцев Ариша родила черного как смоль волосатенького сыночка…
Когда до Большой Павлы дошел наконец смысл озвученной Дуняшкой вести об Аришке, старуха повалилась на бок и медленно, скользя одной рукой по бревенчатой стене бани, стала сползать вниз.
Дуняшка заорала, как резаная:
– Паша! Пашенька!
Она побежала в дом, принесла воды и вылила полведра на голову Павлы.
Большая Павла, когда очухалась, встала и пошла в дом. Дуняшка воробышком скакала вокруг, охала и орала. Потом вдруг шепотом сказала:
– Пашенька, у тебя голова трясется!
– Уйди, уйди! – из последних сил отмахнулась от подружки старуха.
Когда Дуняшка исчезла, Большая Павла легла возле курятника наземь, распростерлась крестом и положила голову на общипанную траву… Полежав, она подняла голову.
– Таисия! Матушка, – горько и громко сказала она. – Бог ничего не прощает! Никогда! Доколе же меня казнить? Все уже. Перевелся русский род тятеньки Афанасия…
Только сейчас Большая Павла поняла, как глубоко, но прочно, жила в ней надежда, что она выдаст Аришку замуж за своего, краянского, русского парня. Народит сына и назовет его Афанасием в честь деда, а уж Большая Павла восстановит ему тятенькину фамилию, и пойдет по земле Афанасий Брагин. По берегу Байкала пойдет, в море выйдет… Омуля добывать… И то было бы знаком прощения.
«Как наказуем блуд земной, – думала Большая Павла. – Забрал иноземец последнюю рода Брагиных… Лучшую, беспорочную. Чистую, как ключик, красивую, как лебедь… Аришка!.. Уехала, родимица, и бабке прости-прощай не сказала… И пойдут от нее чеченята… Черные, что жучки… Это мне за Долгоровых бурятят!.. Извела я тятенькин род… На нет извела! Слышь, Таисия, матушка моя, не простил меня Господь!»
Дома Большая Павла наконец сняла мокрый платок с головы и увидела, как белая голова ее мелко и безостановочно трясется…
Первые ласточки хлынувших потом на Капитолину мутным потоком бед зловеще прощебетали в конце восьмидесятых годов двадцатого века. Однажды утром, глянув в зеркало, увидела осунувшееся, без всяких признаков восточного шарма, увядающее лицо незнакомой тетки. «Пора браться за себя», – подумала она.
Капитолина сама заметила, что стала упрощаться. Обабилась, как говорили в народе. Все реже посещала салон красоты и прочти не приглашала модельеров. А золото не красит никого, разве что придает вульгарности.
Их отношения с Ефимом давно закончились. Оставалась деловая хватка, но все менялось в торговле. Первым громом для торгашей прозвучала весть о разгроме Елисеевского магазина и о расстреле директора магазина. Это могло послужить сигналом к разрыву и крушению хорошо налаженной системы левой прибыли. Но настоящим ударом для Капитолины было увольнение Ефима и его отъезд в Израиль. Капитолина до конца не верила, что он даже не попрощается с нею. Были, правда, перед этим его обычные болтословные монологи о гонении евреев, о зависти к ним и о долге перед ними. «Пора!» – иной раз приглушенно повторял он, многозначительно взглядывая на собеседников…
Капитолина провожала его втайне от всех. Стояла в сторонке и глядела на него, окруженного галдевшей роднею. Вид у Ефима был деловой. Стояла поздняя осень, пахло близким снегом. Было серо, и тучи клубились близко над землею, ветер был пронзительный, и Ефим кутался в громадный крупной вязки шарф, и у него был вид, равнодушный ко всему происходящему вокруг. Рядом с ним стояла старообразная, давно усатая Фаина, с таким же отрешенным видом, и вдруг она обернулась в сторону Капитолины и приставила свой смехотворный лорнет…
Через месяц Капитолина узнала, что дом, который якобы подарил ей Ефим, продан, и ее попросили освободить его… Так как Ефим так и не переоформил дом на свою бывшую возлюбленную. И пока она подыскивала себе новое жилье, вновь вернулась в комнатку Альдоны, которая давно вышла замуж и растила мальчика и девочку в громадной трехкомнатной квартире в центре города.
– Я тебя предупреждала, – вздохнула она. – Евреи мягко стелят. Жестко спать…
– Ну я его любила, – возражала Капитолина. – И мне было все равно…
– Любовь зла, а дальше ты сама знаешь…
Семена арестовали прямо в гараже, утром. Он не сопротивлялся и давно ждал ареста. Времена подступили крутые. Андропов затягивал веревки. Слухи роились, что мошкара, и не давали спать. Везде говорили об арестах и сроках.
К тому времени Семен отправил корейцев в Корею и успел уничтожить всю документацию, касавшуюся Капитолины. Когда к нему подошли трое в штатском, он был спокоен, вежлив и сразу подал руки для «браслетов». Единственно, о чем он пожалел, что не успел увидеть в это утро сквозь окошко гаража Капитолину…
