– Дуб, это я, Эдичка!
– Какой Эдичка? Какой Эдичка… Ты Эдичка! Постой…
– Я… Я… Эдуард Гольдберг…
– Боже! Бо… Дак он умер… Ты разве не умер, Эдичка?
Эдуард Аркадьевич возмутился:
– Д-у-б!
– Эдя! Друг! Эдичка. – Дуб с размахом обнял его. – Эдя… Друг. – Дуб плакал. – Ты знаешь, они сказали, что ты… умер.
– Кто это они?..
– Они… сволочи… Знаешь, Эдичка, все сволочи… Меня видал, как грабанули… Ай да ладно… Все мы… Ты помнишь Гарика?
– А как же! А ты помнишь Ляльку?
– Ляльку! Твою Ляльку! А как же! Эх, жаль, Эдик, я как вошь ныне… Только под ноготь… А то бы мы с тобою…
– У меня есть… Только мало с собою… Я из дома принесу.
– Дома! А ты где живешь, Эдичка?
– Ты знаешь, я вернулся к Софье…
– Во как! И приняла… великая женщина…
– Да, да… София великая женщина! – Эдуард Аркадьевич смутился и замахал руками… – Она великая…
– А я вот один…
– А почему у тебя дверь-то так… нараспашку…
– А. Сучонку одну ждал… Бертолетку. Дал ей пятидесятку на пиво, она с нею и накрылась. Придет… недели через две. Холодно… У меня все отключили… Все отопление, электричество… Я лег помирать…
– Я сейчас. Ты не помирай. Я сейчас приду. – Эдуард Аркадьевич поспешно поднялся.
На карманные деньги свои он купил Дубу пива и бутербродов. Стукнулись гранеными стаканами.
– За встречу! Эдик, за встречу. Господи, счастье-то какое! Встретились…
– Дуб… Дуб… Дубочек! – Эдуард Аркадьевич только повторял это и утирал слезы.
Выпив пива, Дуб обрел силы.
– Не горюй, Эдичка, до юбилея я не помру. Ты же помнишь, я октябрьский… Октябрьский.
– А где сейчас Октябрь?
– Да я вот тоже о нем думаю. Он ведь помощник Пэна. Сейчас мы к нему и рванем!
Город в этот день был тихий, солнышко смирное. Они вышли из подъезда. Дуб в свитере, на шее что-то вроде полотенца.
– А ты одет, – сказал он Эдуарду Аркадьевичу.
– А, это… Боба…
– Бо-ба! Как он?
– Хорошо. У них все хорошо, – сказал Эдуард Аркадьевич, впервые за эти дни отделив семью от себя.
На центральной улице Дуб приостановился.
– Подожди. У меня тут кое-что есть. – Он нырнул в двери одного из вестибюлей. Эдуард Аркадьевич поднял глаза. Это была многотиражка. Дуб и вправду вышел с деньгами, сияющий и веселый.
– Эдичка! Хоть на трамвае по-человечески проедем.
В трамвае они проехали хорошо. Даже сидели, а вот у ворот пэновской фирмы их не пустили.
– Мне к Октябрю! Немедленно позвоните ему! Почему меня не пускают к моему депутату? Сволочи! Прячут от нас народных избранников. Эй ты, нажми-ка на свой матюгальник. Ишь ты, вырядился. Едва на свет вылупился, а уж хозяин… Видал, Эдичка! Этот Пэн в 74-м наше гражданство только принял. А он уже наш хозяин, моим государством управляет.
Как ни странно, Октябрь появился сам у проходной.
– Где у тебя тут демократия? – заворчал Дуб. – Я шарф напялил, а твои сопляки меня не пускают. Че вы тут развели?.. Ты где их понабрал?
– А это кто?! – спросил Октябрь, выбросив на Эдуарда Аркадьевича долгую свою руку с шерстистой ладонью.
– А не узнаешь. Я сам не узнал!..
– Эдька, – рявкнул Октябрь. – Здорово! Я тебя сразу узнал.
Они поднимались по лестницам громадного шлакоблочного здания. На всех лестничных пролетах их встречали дежурные, молодые парни в черном, с телефонными трубками в руках. Октябрь ступал впереди, высоко поднимая длинные жилистые свои ноги. Он не то чтобы постарел, но как бы подсох и окостенел. Мосластость так и выпирала из его громадного обезьяньего тела. И череп с редкими уже белыми волосами стал обнаженным, мослатым, из-под высоких надбровных дуг глядели глубокие и бегающие, как тараканы, глаза.
– Какие у вас проблемы? – деловито спросил Октябрь, вводя их в кабинет и бросаясь в черное кожаное кресло, завертелся с ним во все стороны. Кабинет его заставлен столами, телефонами и компьютерами. Черные жалюзи на белых окнах.
– Ты знаешь, они у меня отключили тепло и свет.
– Кто? – Октябрь взял в руки карандаш.
– ЖЭК наш, кто! Давай разбирайся. Я не для того твоего узкоглазого корейца избирал, чтобы подыхать без электричества. Нечем мне платить. Сам знаешь.
– Ну это ты зря! За корейцами будущее! – сказал Октябрь, энергично нажимая кнопки на компьютере.
– Октябрь, а ты помнишь деревню? – мечтательно спросил Эдуард Аркадьевич.
– Эдя, проехали! Все это рухлядь! Будущее не за Россией. Эта грязная старушка обязана кануть в Лету. Ее время на земле кончилось! Грядут евразийцы. Ты знаешь, Эдичка, что это такое?!
– Я читал…
– Читал! Ничего ты не читал! Это европейский интеллект со свежей азиатской энергией. России места в жизни нет. Она увяла вместе со своей дряблой моралью и пресным православием.
– Ты же еврей, Октябрь! – заметил Дуб. – Тебе тоже нет места в этом евразийстве.
– Евреи – элита мира! Они управляют всеми народами – и европейским, и азиатским. Судьбы мира решают они!
Эдуард Аркадьевич тоскливо отвернулся…
Они вышли из офиса народного депутата под вечер. Солнце уже скрылось, и сразу похолодало. Жесткий колючий ветер катал по асфальту сухую листву. Пахло близким снегом. Прохожие были сумрачны и торопливы.
– Жлобина! – сказал Дуб обиженно. – Даже чаю не предложил. Что власть с людьми делает!
