Она села за стол допивать бутылку, а Эдуард Аркадьевич, намотав тряпку на швабру, начал выгонять остатки воды на лестничную площадку и вниз. В квартире отключили отопление и свет. Холод пробрал к вечеру.
Дуб не поднимался, лежал на своей черной постели, редко открывая глаза. Когда Эдуард Аркадьевич подходил к нему и все спрашивал:
– Дуба-а! Вова… Может, тебе чего надо…
Дуб вначале только слабо улыбался, а затем перестал реагировать вообще. Бертолетка пила, исчезала, появлялась и опять пила. Кроме нее, в квартире появлялись и спали какие-то драные, опустившиеся, плохо одетые люди. Они входили в квартиру без стука, не спросясь, ели и спали, не замечая никого.
Эдуарду Аркадьевичу, который спал на полу у лежанки друга, пришлось на ночь класть свертки с едою подле себя. Но бывало, что и тут они исчезали. На третий день он, спустившись вниз, позвонил в дверь соседки Галины, других он не знал, и, долго извиняясь, пугаясь и робея сообщил о болезни друга и просил вызвать врача. Галина долго молчала, глядя на него. Потом сказала:
– Зайдите.
Он вошел в квартиру.
– Вот, полюбуйтесь на плод своих трудов.
И потолок, и новые обои в квартире были в разводах. По углам обои отвалились, и разбухшая штукатурка кусками валялась на полу и мебели. Эдуард Аркадьевич покраснел, забормотал что-то извинительное и вышел из квартиры.
Тем не менее врач пришел. С порога оценив обстановку, он брезгливо присел на постель к Дубу, больше не было ничего и, оглядывая квартиру, слушал пульс больного, что-то щупал и слушал.
– Давно он без сознания? – спросил врач Эдуарда Аркадьевича.
– Разве?! – удивился тот. Он думал, что Дуб просто спит.
– В общем, так, – подвел итог врач, – платить, как я понял, вам нечем. В больницу вас не возьмут. Да это, скорее всего, бесполезно. Попробуйте облегчить его состояние так…
Он что-то написал на своих листочках и добавил:
– Я выбрал самое дешевое лекарство!
Эдуард Аркадьевич, боясь хоть на время покинуть друга, отдал рецепт и деньги Бертолетке.
– Не успеешь выпить пять грамм, как я обернусь, – уверила она.
Он прождал ее до вечера, до ночи. Бертолетка исчезла. Ночью он сидел в ногах у Дуба и слушал его тяжелый, прерывистый хрип. Ночь была темна, холодна, страшна и одинока. Владимир вдруг перестал хрипеть, дыхание стало ровнее. Эдуард Аркадьевич наклонился над ним.
– Дуб! – тихонько окликнул он.
– Это ты, Эдя?
– Я.
– А Бертолетка где?
Эдуард Аркадьевич промолчал.
– Сбежала, дура! Так и не женился на ней. Эдя…
– Дуба, я здесь… Дубочка!
– Мы с тобой хорошо жили, Эдя!
– Хорошо, Дуба…
– Хрен с ним, с барахлом этим… Не вписались мы в эту рыночную экономику…
– Не вписались, Дуба…
– Ну и ладно… Ты меня прости, если что… Там у меня альбомы… Мне будет жаль, если они погибнут… Все же жизнь моя… Как грустно, Эдя! Я никогда не думал, что будет так грустно умирать…
– Ты не говори так…
Дуб закрыл глаза и замолчал. Эдуард Аркадьевич тщетно звал его. Вновь начался хрип, еще более страшный, чем прежде… К утру он затих. Эдуард Аркадьевич положил руку ему на грудь. Сердце друга всколыхнулось, встрепенулось птицею и затихло навсегда… Он сидел в холодеющих ногах друга и, мерно раскачиваясь, плакал…
Утром Эдуард Аркадьевич направился к Софии. Вся семья вновь вывалила в переднюю. Он помялся и решительно сказал Софье:
– Софи, Дуб умер…
Он рассказал ей, молча и внимательно выслушивающей его, все, что мог, что ему казалось важным. Она проводила его до остановки трамвая и дала денег.
– Зачем ты все это сделал? – тихо спросила потом.
– Прости… – сказал он и пошел, низко согнувшись, дрожа, в стареньком своем плащике…
День он просидел над телом друга, один в холодной пустой квартире. Даже бичи уже не появлялись, чуя чужую смерть.
К вечеру пришли с телевидения и из некоторых газет, с которыми сотрудничал Дуб. Оказалось, что Софья обзвонила их всех. Они и начали организацию похорон. На другой день вдруг привалило народу, и приходили весь день, даже с кинокамерами. Софья дала некролог в своей газете и небольшую статью о жизни и смерти. Телевидение тут же сделало скорбную передачу о нем. Появился Октябрь. Деловой, энергичный, ходкий. Снял модное клетчатое кепи, постоял над гробом и четким скорбным голосом произнес:
– Ты отдал жизнь за идею, друг. Мы никогда не забудем тебя.
Потом подошел к Эдуарду Аркадьевичу.
– Эдя, какие проблемы в организации похорон?
Эдуард Аркадьевич не знал никаких проблем. Он не отходил от тела друга, сидел молча, и все, что говорилось, делалось вокруг – все мимо него.
