Как им было не прийти в изумление, не повергнуться к ногам Аввакума, когда злой его гонитель, всемогущий в монастыре келарь, после жестокой нежданной болезни получил чудесное исцеление, то ли от самого расстриги-протопопа, с которого сами собой спали цепи, то ли от ангела, явившегося в образе Аввакума.
Ещё вчера, угождая Никодиму, иноки негодовали на упрямство тюремного сидельца, а теперь готовы были умывать ему ноги.
Тайно, с великой охотой принесли Аввакуму бывшие его враги бумагу, чернила, перья. Протопоп снова взялся за писание «Жития». Начал с приступа:
«Всесвятая Троице, Боже и содетелю всего мира! Поспеши и направи сердце моё начати с разумом и кончати делы благими, яже ныне хощу глаголати аз недостойный; разумея же своё невежество, припадая, молю ти ся и еже от тебя помощи прося: управи ум мой и утверди сердце моё приготовитися на творение добрых дел».
Верил Аввакум: награда ему за терпение у Бога на небесах.
Не много успел. Прискакали из Москвы сполошные царские слуги. Вывели из кельи, посадили в кибитку, гикнули на лошадей, умчали.
Вся монастырская братия высыпала на дорогу, поглядеть вослед дивному страдальцу. Восемь месяцев недосуг было слова сказать, а когда спала пелена с глаз, было уж поздно. Как всегда, впрочем.
В Москве Аввакума поместили не в тюрьме, не за крепкими воротами со стражей, а на подворье Пафнутьева монастыря.
Свободы не дали, но посещения не воспретили.
Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова, сидя на крыльце, творила суд над своими крестьянами.
Почтенный богатый Силиван привёл на спрос младшего брата Шестака. Давал на сев ржи да гороха. Уговаривались: за мешок три мешка отдачи, а Шестак хоть бы горсть вернул. Зимой выпросил лошадь — дров привезти из лесу. И такие, знать, возы накладывал, живот кормилице, работнице надорвал. Негодная стала лошадь.
— Правду ли брат говорит? — спросила боярыня.
— Правду, — согласно кивая головой, моргал глазами Шестак.
— Отчего не возвращаешь обещанного, зачем лошадь испортил?
— Да я бы по пяти мешков отдал. Не уродило полюшко, — сказал Шестак. — Силивану потеря не в ущерб. Он сам-треть, а у меня одних детей шестнадцать душ. У него четыре поля, у меня — одно, да и то возле болота.
— А лошадь зачем загнал?
— Старший братец одну ездку дал бесплатную, за остальные изволь дровами делиться. От второго воза четверть, от третьего половину, от четвёртого мне четверть... У самого дров на три года заготовлено!
Федосья Прокопьевна задумалась. Приказала домоправительнице Анне Амосовне:
— Вели отсчитать Третьяку, или как его, Шестаку, дюжину плетей. Берёшь — отдавай.
Мужика тотчас повалили на лавку, отстегали.
— Ты уж прости меня, — сказал брату богатый Силиван. — Не битья твоего хотел, а достояния моего.
Боярыня намёк поняла, улыбнулась:
— Умный ты мужик, Силиван. Добрый. Пожалел брата, но чего же так долго медлил с жалостью? У Третьяка — фу-ты, Господи! — у Шестака шестнадцать робят.
— Да уж семнадцатого ждёт.
— У тебя сын? Дочь?
— Дочка. На выданье.
— Сколько у тебя лошадей, Силиван?
— Три, государыня! Одна теперь порченая.
— Вот вам, братья, мой суд, — объявила Федосья Прокопьевна, поднимаясь и целуя икону, которую ей тотчас поднесли. — У тебя, Шестак, шестнадцать чад, и ты ждёшь семнадцатое чадо. Одно поле столько ртов не прокормит. Но от тебя мне, барыне, прибыль в душах, а от тебя, Силиван, убыль. Возьми же ты, старший брат, лучшее поле себе, а три других отдай младшему. Возьми себе лучшую лошадь, а две оставь Шестаку. А ты, Шестак, по осени верни брату обещанное зерно, а через три года отдашь ему лошадь с жеребёнком... Тебе, Силиван, даю пятнадцать рублей. Десять дочери на свадьбу, на приданое, пять тебе. А теперь ступайте, с Богом!
Силиван окаменел, но Шестак взял его за руку, повёл, а потом вернулся, поклонился:
— Боярыня! Благодетельница! Дозволь мне отдать Силивану моё поле, что у болота. Я и с трёх прокормлю деток.
— Через три года отдашь ему своё поле, — нахмурилась Федосья Прокопьевна и приступила к следующему делу. Изумительному!
Сосед у соседа крышу украл. Ладно бы одну — три! Украл первый раз, украл другой раз, а на третий попался на последнем снопе.
Вор был молод, сватал дочь у соседа, а тот не отдавал.
Федосье Прокопьевне виноватый понравился. Лицо простое, а видно, что умён, сноровист.
— Много ли за невесту с тебя запрашивают? — спросила боярыня.
— Немыслимое! — трижды поклонился ответчик. — Сто рублей.
— Счёт знаешь?
— Знаю. Писать, читать тоже могу.
— Поедешь управляющим на мои солеварницы. А с тебя, старик, у меня спрос! — обратилась Федосья Прокопьевна к истцу. — Как же это ты крышу свою трижды проспал? Велю я тебе отсыпать плетей по твоему запросу с соседа. Ну а коли на меньшее за дочку свою согласишься, то и получишь меньше.
В глазах у старика мелькнули упрямые огоньки: решился терпеть, да дворовые палачи расстарались — на седьмом ударе завопил:
— Довольно!
— Семь рублей с тебя! — объявила жениху боярыня. — Играй свадьбу да езжай, куда велено...
Подарила невесте кумача на сарафан.
