Я пролежал в постели неделю, а она каждое утро, как мне казалось, часами мяла и вытягивала мою ногу. Затем женщина объявила, что довольна результатами, и велела мне каждый день гулять босиком по мягкой траве за стенами замка. Я расхаживал туда-сюда, вначале забавляя, а затем уже ввергая в скуку стражу. Поскольку мне больше нечего было делать, я начал наблюдать за Кухулином.
Я видел, как днем он совершенствует свои навыки, а ночью охраняет жилище Куллана. Иногда, когда мне не очень хотелось гулять и я знал, что мой лекарь с железными пальцами не видит, я составлял Кухулину компанию. Как только мальчик понял, что я не сомневаюсь в его способностях и не смеюсь над ним, он принял меня как часть своего окружения. Я вспомнил леопарда, которого, по рассказам Елены, держал на Капри Тиберий. Это не был домашний любимец — никто с ним не возился, так что он приходил и уходил, когда хотел, — но он никогда не причинял вреда тому, кто оставлял его в покое. До тех пор, пока ты не совершал ничего, что ему бы не понравилось, можно было делать все что угодно и чувствовать себя в безопасности. Большую часть дня он дремал в тени. Однако если ты производил недалеко от него неожиданный громкий звук или слишком близко бросал копье, намеренно или случайно, желтый глаз открывался и, не мигая, смотрел на тебя до тех пор, пока все не успокаивалось. Елена говорила, что рядом с ним человек чувствовал себя очень маленьким и беспомощным животным. Тиберий был к нему очень привязан, и леопард каждую ночь спал у дверей его покоев. Если бы этого зверя не отравили незадолго до покушения на Тиберия, я думаю, в ту ночь убийце Макро не удалось бы пробраться в его спальню.
Поведение Кухулина было таким же отстраненным, как у этого леопарда. Я не представлял для него угрозы, и поэтому он терпел меня, но сам по себе я его не интересовал, и он бы, наверное, даже не заметил, если бы в один прекрасный день меня не оказалось рядом.
Почти каждое утро я пробуждался с первыми лучами солнца. Я вставал и выходил из ворот. Кухулин стоял поблизости, наблюдая за окрестностями широко раскрытыми глазами. В течение всего времени, что я провел вместе с ним, я ни разу не видел, чтобы он дремал на посту, разве что мальчик каким-то образом научился спать с открытыми глазами.
Через несколько ночей Куллан смягчился, предложив мальчику освободить его от обета, но Кухулин отказался и продолжал нести стражу, пока щенок не подрос настолько, что смог занять его место. Все это время мальчик соблюдал установленный им самим режим обучения и тренировок. Иногда он немного спал в середине дня, однако мгновенно просыпался, если кто-нибудь приближался к владениям Куллана.
Вечером того дня, когда подросший молодой пес был, наконец, готов взять на себя охрану замка, Кухулин пришел ко мне.
Я снова заглянул в его глаза. Они были все того же мягкого серебристо-серого цвета, но в них таилось сдержанное напряжение.
— Можно, я здесь отдохну?
Я вдруг понял, что у него нет собственной комнаты, и сделал жест, приглашая его располагаться как дома. Он улыбнулся, подошел к моей кровати, лег, потянулся, вздохнул и мгновенно погрузился в сон.
В течение трех дней и ночей я сидел и смотрел, как он спит, иногда и сам погружаясь в дрему, но в основном наблюдая за ним и раздумывая. Он спал почти беззвучно. Время от времени он потягивался, словно кошка, до треска костей, а потом снова замирал.
За исключением семей бедняков, всех ольстерских детей забирали у матерей сразу после отлучения от груди и отдавали женщинам, которые отвечали за общинные ясли. Матери виделись со своими детьми, только если сами того хотели, а отцы обычно вообще с ними не встречались до тех пор, пока дети не становились достаточно большими, чтобы держать меч. Тогда отцы сами решали, проявить интерес к ребенку или нет. У меня никогда не было детей, и вообще никого, о ком бы я мог заботиться. Я не знаю, что значит быть настоящим отцом, не знаю, на что это похоже, но могу предположить. Это примерно должно напоминать ситуацию, когда Кухулин крепко спит на моей кровати, а я присматриваю за ним.
