— Ах, это… — он рассеянно ковырнул ноготь, как мне показалось, потому, что не хотел встречаться со мной взглядом. — Это все чистейшая правда.
После того как Оуэн рассказал мне историю о Сетанте и огромном псе, я долго не мог заснуть. Помнится, я думал о том, что мне нужно обязательно повидаться с Сетантой и самому с ним поговорить.
На следующее утро я поднялся очень рано, с трудом оделся и, хромая, доковылял до своей колесницы. На этот раз поблизости не было ни Оуэна, ни сыновей Осны, и мне удалось добраться до замка Куллана в приятном одиночестве. Ярко светило солнце, но трава еще топорщилась от ночного морозца. Когда я подъехал к воротам замка, я обнаружил там подтверждение рассказу Оуэна. На шерсти мертвого чудовища, лежавшего на траве перед воротами, поблескивала россыпь прозрачных капель подтаявшей изморози. Я посмотрел, как несколько человек возились с трупом, намереваясь оттащить его подальше от того места, где на него могли наткнуться глаза хозяина, когда утром тот захочет окинуть взглядом свои владения. Шестеро человек едва сдвинули тело пса с места.
Я подумал об обете, который взял на себя мальчик. Нарушить его было невозможно. Ольстерец скорее бы умер, чем позволил кому-нибудь сказать, что он нарушил обет. В Риме не было ничего подобного. Ольстерцы называли такой обет словом «гейс». Клятва — это нечто совершенно иное. Клятву соблюдают, потому что она произносится перед богами, и если ее нарушить — это будет для них личным оскорблением. Когда дают слово — это тоже нечто иное. Слову некоторых людей можно доверять, слову других — нет. Выполнение данного слова зависит от того, кто его дает, это не есть что-то абсолютное. Гейс не может быть нарушен, это нечто такое, что становится частью тебя, частью того, что определяет тебя как личность. Это самое важное для тебя, единственная вещь на свете, в которую ты крепче всего веришь, ради которой ты готов умереть. Это такое же понятие, как, скажем, любовь к своей стране или к жене. Гейс — из этого ряда. Ты не станешь его нарушать, точно так же, как не станешь голосовать за диктатора или продавать жену. Дело не в страхе, силе или воле, просто для ольстерца нарушить гейс — нечто невообразимое.
Я направился к тому месту, где стоял мальчик. Кухулин с любопытством следил за моим приближением. Его правую руку покрывала корка запекшейся крови, но он не оставил свой пост даже для того, чтобы помыться. Мальчик явно замерз.
Я сделал знак рабу, чтобы тот принес ему воды. Кухулин присел, чтобы обмыться. Его черные волосы упали, закрывая плечи и лицо, почти полностью скрывая его черты. Под словом «черные» я подразумеваю именно черные, а не просто какие-нибудь темно-каштановые. Волосы сияли, как полированное черное дерево или как спокойный лесной омут, сверкающий отражением полной луны.
Он выпрямился, и я подошел к нему поближе. Завеса волос приоткрылась, и я увидел худое лицо с высокими скулами и серебристо-серыми глазами. Оно было очень необычным. С тех пор как он появился в Имейн Маче и бросил вызов всему Отряду Юнцов, я его почти не видел и забыл, насколько поразительно сочетание цвета его кожи и глаз. Если судить по его коже, волосам, да и по всей его внешности, глаза у него должны были быть черными, как у иберийцев. Вместо этого они были у него серыми и нежными, как шкурка крольчонка. Контраст был удивительным и неожиданным. Он совершенно не выглядел усталым, как должен был выглядеть восьмилетний мальчик после бессонной ночи.
Воздух все еще был холодным. Я предложил ему свой плащ. Он, не сказав ни слова, набросил его на свои худые плечи. Мы какое-то время молча смотрели друг на друга. Меня поразила его бесстрастность, отсутствие любопытства, свидетельствующие о самообладании, достойном взрослого мужчины. Он какое-то время спокойно смотрел на меня, а потом приветствовал жестом руки. Я ответил ему тем же.
— Меня зовут Сетанта, — произнес он негромко.
Я улыбнулся.
— Сетанта? Не Кухулин?
Его лицо оставалось серьезным.
— Люди узнают о подвигах Кухулина, а поэты будут их воспевать. Но это в будущем. До тех пор я останусь Сетантой.
Мне удалось сдержать снисходительную улыбку, с которой взрослые слушают не по годам развитых детей и от которой у этих детей появляется желание их укусить.
— Тогда я пока буду звать тебя Сетантой, а уж попозже — Кухулином, — сказал я и ощутил себя напыщенным взрослым болваном.
Он посмотрел на меня так, словно разглядел в первый раз за все время, и слегка пожал плечами.
— Как вам угодно.
Мальчик протянул руку, и мы сжали друг другу запястья. У него была худенькая кисть и нежная кожа ребенка. Мне захотелось уйти, а потом прийти снова, начать все сначала, чтобы он почувствовал, что я воспринимаю его серьезно. Я решил представиться как следует.
— Меня зовут Лири, хотя…