Найдя огарок, он зажег его и тотчас же взглянул на стол, где, само собой разумеется, ничто не изменилось. Этажерка валялась на полу: он забыл поставить ее на место. Он оглядел всю комнату, разгоняя глубокую тень колебаниями свечки в своей руке, и наконец, дойдя до двери, подверг ее испытанию, изо всех сил поворачивая и дергая ручку. Дверь не поддалась, и это, по-видимому, дало ему какое-то удовлетворение. Он даже еще крепче запер ее с помощью задвижки, которую он раньше не заметил. Вернувшись в кресло, он посмотрел на часы: половина десятого. Вздрогнув от удивления, он приложил часы к уху. Они не остановились. Свеча стала заметно короче. Он снова потушил ее и поставил около себя на пол.
Мистеру Джеретту было как-то не по себе. Он тяготился окружающей обстановкой и сердился на себя за это. «Чего мне бояться? – думал он. – Это нелепо и постыдно. Я не способен на такую глупость». Но мужество не вызывается решением: «Я буду храбрым» – или сознанием, что момент настоятельно требует приложения мужества. Чем больше Джеретт осуждал себя, тем больше поводов находил он для своего осуждения. Все вариации, которые он мысленно разрабатывал на простую тему о безобидности мертвых, только усиливали в нем его душевный разлад. «Что же это! – громко воскликнул он в мучительном томлении. – Что же это! Неужели я, лишенный даже тени какого бы то ни было суеверия, я, не признающий бессмертия, я, более чем когда-либо убежденный, что будущая жизнь только праздная мечта, – неужели я потеряю пари, честь и самоуважение, может быть, даже рассудок, из-за того только, что какие-то там мои предки, дикари, жившие в пещерах и берлогах, вбили себе в головы чудовищное представление, будто бы мертвецы бродят по ночам и будто бы…»
Мистер Джеретт ясно, безошибочно услышал за собой тихий, мягкий шум шагов: это были человеческие шаги, и они неуклонно и последовательно приближались к нему!
На следующее утро, перед самым рассветом, доктор Хелберсон и его молодой друг Харпер медленно ехали в карете по улицам Северной стороны.
– Вы все еще относитесь к мужеству и стойкости вашего приятеля с оптимизмом юности? – спросил доктор. – Вы думаете, что я проиграл пари?
– Я убежден в этом, – ответил Харпер. Он произнес это «убежден» с той чрезмерной энергией, которая служит иногда показателем неуверенности.
– Желал бы от души, чтобы это было так!
Эти слова прозвучали серьезно, почти торжественно. Наступило минутное молчание.
– Харпер, – продолжал врач, и лицо его в изменчивом полусвете, который отбрасывали в карету уличные фонари, казалось сильно озабоченным, – эта история тревожит меня. Если бы ваш приятель не обозлил меня своим презрительным отношением к моим сомнениям в его выносливости – ведь это чисто физическое свойство – и холодной дерзостью своего требования, чтобы это был непременно труп врача, я не пошел бы на это. Если что-нибудь случится, мы погибли, и это будет вполне заслуженно.
– А что может случиться? Даже если бы дело приняло серьезный оборот, чего я не допускаю, Мэнчеру пришлось бы только «воскреснуть» и объяснить все. С настоящим трупом из анатомического театра было бы хуже.
Из этого явствует, что доктор Мэнчер сдержал свое слово: это он был «трупом».
Пока карета ползла черепашьим шагом вдоль улицы, на которую она сделала уже сегодня два или три рейса, доктор Хелберсон упорно молчал. Наконец он заговорил:
– Ну, будем надеяться, что, если Мэнчеру пришлось «воскреснуть из мертвых», он сумел проделать это деликатным образом. В этом случае оплошность могла бы только ухудшить положение.
– Да, – сказал Харпер, – Джеретт мог убить его. Но, доктор, – он взглянул на часы, в то время как экипаж проезжал мимо фонаря, – уже почти четыре часа!
Минуту спустя они оба вышли из кареты и быстро направились к пустующему дому, принадлежавшему доктору Хелберсону, в котором они заперли мистера Джеретта, согласно условиям их безумного пари. Приближаясь к нему, они увидели человека, бежавшего им навстречу.
– Не знаете ли вы, – закричал он, останавливаясь, – где мне найти врача?
– А что случилось? – спросил Хелберсон.
– Идите, сами увидите, – сказал человек, убегая.
Они ускорили шаг. Дойдя до дома, они увидели несколько человек, возбужденных и спешащих войти туда. В некоторых домах по соседству и на противоположной стороне были раскрыты окна, и оттуда выглядывали головы людей. Все эти люди задавали вопросы, не обращая внимания на вопросы других. Несколько окон со спущенными шторами были освещены: обитатели этих комнат одевались, чтобы спуститься вниз. Стоящий как раз перед дверью пустого дома уличный фонарь бросал на эту сцену слабый желтоватый свет и, казалось, говорил, что мог бы, если бы только захотел, обнаружить гораздо больше.
Харпер, смертельно бледный, коснулся рукой плеча своего спутника.
– Все кончено для нас, доктор, – сказал он в страшном волнении. – Нам лучше не входить туда: мы должны притаиться.
– Я врач, – спокойно возразил доктор Хелберсон, – а врач, может быть, там нужен.
