Когда мы несколько месяцев стояли в боевом охранении, охраняя аэродром в Кундузе, то, помимо официальных часовых, которые стояли вдоль всей линии охранения, мы и сами себя охраняли, по очереди. «Внутреннее дежурство»: один из обитателей нашей палатки всегда стоял параллельно с часовыми на дежурстве у входа в землянку. И не в силу какого-то приказа. Это было наше солдатское решение, потому что мы знали: на соседнем участке, буквально в полукилометре от нас, часовой уснул, и за ночь «духи» вырезали всех, кто спал в палатке. Кого убили, воткнув шомпол в ухо, кому перерезали горло, но утром вся палатка оказалась наполненной мертвецами.
Нам всем очень хотелось вернуться домой.
Не скрою: под случайными «дружественными» пулями быть тяжелее, чем под вражеским обстрелом. Ужасает нелепость смертельной опасности. Бывало всякое, но героического всегда гораздо меньше, чем будничной рутины. Особенно рутина доставала в часы полуденного солнцепека.
Если говорить о везении, то в Афганистане у меня было два случая, которые показали, что Господь ко мне расположен.
Первый случай произошел в первый месяц моего нахождения в Афганистане, когда я начал службу в отдельной роте химической защиты в Кундузе. Из меня планировали сделать писарчука, узнав о том, что я с высшим юридическим образованием. Но я подошел к командиру части и отпросился в боевое охранение.
В первый же месяц нахождения в охранении аэродрома в Кундузе мне дали приказ доставить какие-то документы в другую воинскую часть. На конверте — только номер полевой почты. Известно лишь, что находится в нашем гарнизоне. Но где? Этого мне никто не мог объяснить.
Методом тыка, спрашивая встречных солдат и офицеров, выяснял, где нужная мне часть располагается. Наконец, один из бойцов махнул рукой в сторону дальнего края плато. Аэродром в Кундузе — действительно уникальный такой объект, он находится на вершине плато. И мне боец показал направление:
— Вон, видишь, вон там стоят землянки и доты. Вот это она и есть.
Я — туда. Не доходя метров ста, вижу, как из блиндажа выходит офицер (определил, что это офицер, по портупее. Это потом стали с офицеров портупеи снимать, потому что и «духам» было видно издали, кого в первую очередь отстреливать при атаке).
Подхожу к стоящему офицеру полустроевым шагом:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться, сержант Бабурин.
И вижу: что-то не то, потому что капитан держит в подрагивающей руке незажженную сигарету и смотрит на меня странно.
— Ты где шел?
Оглядываюсь и показываю: вот здесь.
— Здесь же минное поле!
Вначале я подумал, что он шутит. Но когда капитан начал запоздало закуривать и материться, понял, что это серьезно.
— Я вижу, что ты прешься по самому минному полю. Кричать — ты начнешь метаться и точно взорвешься. Или станешь столбом. Что мне — вертолет вызывать, снимать тебя оттуда? Думаю, повезет — дойдешь.
Особенно меня убедило оптимистичное «повезет». Вот тут у меня холодный пот на спине, конечно, проступил. Даже сейчас кожей вспоминаю.
Много позже я узнал, что в 1982 году (а это было начало 1982 года) с минными полями в Афганистане был очень сильный беспорядок. С декабря 1979 года, когда наши первые воинские части туда вошли, они часто перемещались и выставляли для безопасности вокруг себя минные поля. А затем, уходя, далеко не всегда их ликвидировали, зачастую даже не оставляли сменщикам карт с обозначением минных полей. Было лишь известно, что примерно вот здесь есть минное поле.
В годы моей службы даже был приказ по 40-й армии о наказании виновных, когда в одной из частей солдатский сортир угораздили поставить на минном поле, что обнаружилось, когда около него подорвался солдат.
Так что солдатское везение — штука очень важная.
Второй особо примечательный случай был у меня в начале 1983 года, когда за отличие в службе я был отпущен в отпуск. Поскольку «чистые» отпуска не разрешались, то организовали мне командировку в Ташкент с последующей поездкой на две недели в Омск.
У кого как, а у меня с тех пор отношение к Ташкенту как к очень холодному городу. До сих пор кожей ощущаю Ташкент через продуваемый ледяным ветром пересыльный пункт на военном аэродроме. В огромных палатках чугунные печки-буржуйки, конечно, есть, да вот дров при них нет. Грелись ночью, как могли, даже расходились группами по подъездам соседних домов, а там — поднимались на самую верхнюю, более теплую лестничную площадку.
Хотя по сибирским меркам и мороза-то не было, так — минус десять-пятнадцать, наверное.
Убыл в отпуск я в конце января, а возвращался в начале февраля. Солдат-срочник не мог через границу перемещаться сам, без команды. Меня должны были включить в команду на борт, летящий из Ташкента в Афганистан. Вначале я записался в такую команду, вылетавшую бортом в Джелалабад. Было по-прежнему холодно, а Джелалабад — самый теплый район в Афганистане, говорили, что даже с субтропическим климатом. И захотелось побывать в тех местах.
