«Мы с мамой уехали на выходные отдыхать на озеро, примерно в тридцати милях от города. Мы собирались возвратиться лишь в понедельник, но я обгорела на солнце и решила уехать на день раньше. Я доехала на автобусе до почты и остаток пути шла в гору пешком. Было десять часов вечера. Я вошла в дом, поднялась по лестнице на второй этаж, повернула к своей комнате, но остановилась. Из родительской спальни доносился смех. В доме никого не должно было быть. Отец уехал из города по делам. Я подошла к приоткрытой двери, потянула ее на себя и заглянула внутрь. Отец, голый, лежал в кровати с двумя голыми женщинами. Все они были пьяны. Они ласкали друг друга. Меня стошнило. Отец скатился с кровати, он был испуган и взбешен. Он начал бить меня по голове. Я подняла руки, пытаясь защититься, но он схватил меня за горло и начал тянуть за цепь, на которой висело распятие. Я задыхалась. Он швырнул меня на пол, туже и туже затягивая петлю. Разодрал мне кожу на шее. У меня остался шрам. Я ударила его ногой в пах. Он остановился. Я пыталась дышать, но меня снова вырвало. Затем я взглянула на цепь, которую держала в руке; я смотрела, как он корчится от боли и хрипит. Я швырнула цепочку с распятием в него и попала в подбородок. Цепь и крест упали на пол. Я никогда больше не носила распятие. Я ни разу не была в церкви; Мама заколотила дверь спальни. Я уехала из дома в Нью-Йорк».
— Звучит знакомо?
— Да.
Она закрыла глаза. Подумала: «Наконец-то», ненавидя себя за то, что ей не хватало духу рассказать ему об этом самой. Или дело было не только в этом?
Майкл взял в руки еще какой-то документ.
— Полицейский протокол. Тоже 1966 года. Здесь описывается попытка самоубийства, вскоре после твоего столкновения с отцом. Ты пыталась перерезать себе вены. Неудачно. Ты никогда не говорила мне об этом.
— Я все бы рассказала тебе со временем. — Но не раньше, чем он умер.
— Да.
— Ты могла бы рассказать мне на прошлой неделе. Он был уже мертв. — Да, я знаю.
Майкл подошел, взял с подноса кусок хлеба и присел на край кровати.
— Семь лет назад ты пыталась убить себя из-за чувства вины, ненависти, одиночества, подавленности. Затем, после смерти Карен, попыталась снова, чувствуя себя виноватой, что была частью этого любовного треугольника.
Элисон ничего не ответила, лишь наклонила голову.
— Как насчет кошмаров? — спросил он.
— Кошмаров?
Майкл ваял еще один документ и зачитал:
— «Меня мучают ужасные кошмары'». — Он взглянул на нее, ища подтверждения. Элисон снова кивнула и сказала:
— Да.
— Ты признаешь, что та ночь снилась тебе в кошмарах?
— Да.
— Часто?
— Да.;
— И это может повториться?
— Возможно.
— Что и случилось дождливой ночью на прошлой неделе.
— Нет! Нет! Нет!
— Ты не допускаешь такую возможность?
— Нет.
— Ты говоришь, не думая.
— В этом нет необходимости. Я была там. Я в состоянии отличить явь от сна.
— Но…
— Нет!
Он поднял руку.
— Ну хорошо, хорошо. Позволь мне продолжить. Ты бежала от него, он тебя поймал, как и много лет назад, и ты заколола его ножом, который взяла с собой.
— Правильно.
— Но там не обнаружили ни крови, ни тела. К тому же довольно сложно заколоть ножом человека, который умер три недели назад.
— Сложно, не сложно, но я это сделала. Майкл помолчал, обдумывая ее слова, и возразил:
— Полицейские обыскали квартиру, точнее, весь дом, и не нашли ничего, никаких следов борьбы.
— Здание проверял Гатц!
— Там были и другие. Гатц бы один не справился.
— Разве?
— Уж чего-чего, а прятать свидетельства преступления, в котором замешан я, Гатц не будет.
— От него можно ожидать, что угодно, он способен на все.
