Сам я уснуть не мог, так и сидел на земле, смотрел в щели на луну и на звёзды, прислушивался к лесу. Время тянулось медленно и мучительно. Я пытался занять себя мыслями, вспоминал отца и пытался вспомнить георгины и родники, текущие по выдолбленным колодам, но не мог. Потому что никакого дома у реки у нас никогда не было.
Никто не пришёл. Солнце поднялось. Я не видел его сквозь облачность, но стало светло и легко, так что я понял – солнце взошло. Я пнул кору, она рассыпалась в красное крошево, и я выбрался наружу. Утро, надо искать воду. Я сам уже с трудом держался без воды, Светке же ещё хуже.
Утро было другим. Не свежим и не прохладным – сухим и безжизненным, просто сменился свет.
Я выбрался из хижины и сделал несколько шагов.
Никто не пришёл?.. Это было не так. След. Возле упавшего дерева, в песке у вывороченных корней. Раздвоенное копыто. Как у кабана. Как у кабана, который любил расхаживать слепым и мёртвым. След. Но я его не заметил.
Никакой воды тут нет. И никакая роса сюда не опускается, тут пустыня, с неживыми деревьями и пепельной землёй. Воды не найти.
Я вернулся в избушку.
Светка спала, лежа на камне. Он стал ещё теплее, и…
В утреннем и ещё холодном свете я увидел, как в белом камне расходятся тонкие розовые вены.
Я похлопал Светку по плечу.
– Лучше бы я умерла, – сказала Светка. – Знаешь, под утро мне стали сниться удивительные сны. Светлые… Марсель, ты всегда всё портишь, чего ты лезешь… Я устала.
– Я знаю.
– Я устала и никуда не пойду, – заявила Светка. – Буду тут лежать и лежать, и ты меня не сдвинешь, мне тут хорошо.
Но я её, конечно, сдвинул. Я схватил её за левую руку, за запястье, и потянул на себя. Светка сползла с камня, бухнулась на пол, открыла глаза. Поморщилась.
– Марс, почему ты такой упёртый? – спросила она. – Почему, когда надо чуть-чуть полежать, ты обязательно меня куда-то волочёшь?
– Как себя чувствуешь? – спросил я.
– Паршиво, – ответила Светка. – А ты? Ты что, лучше?
– Я тоже паршиво. Нам надо обязательно найти воду. Если сегодня не попьём…
– Это будет что-то ужасное, – зевнула Светка. – Ладно, уговорил…
Светка поднялась на ноги. И даже без моей помощи. Несколько секунд она стояла не очень уверенно, балансируя, пытаясь поймать и удержать равновесие. Она его удержала.
– Вот видишь, – сказал я. – Достаточно взять себя в руки.
Светка поглядела на свою правую руку, понюхала рану.
– Кажется, не загнило, – сказала она.
Потому что тут сухо. Хоть в чём-то повезло. Если бы влажность, то рана наверняка загноилась бы, а так подсохла.
– Идти сможешь?
Светка кивнула. И мы потихоньку пошагали в сторону… В какую сторону, я не очень хорошо представлял, подальше от этой избушки. И плана у меня особого не имелось, я собирался идти и идти, пока куда-нибудь мы не придём.
Светка всё-таки отдохнула за ночь, и кое-как мы шагали, волочились. Лес не менялся, оставался серо-белым и пепельным. Я оторвал от куртки две железные пуговицы, одну себе, другую Светке, чтобы выделялась слюна и язык не слипался. Надолго этого не хватит, но… Другого ничего под рукой нет.
– Я подавлюсь твоей пуговицей, – сказала Светка и закинула пуговицу на язык. – Это достойная смерть. И ты подавишься, будем лежать, подавившиеся, рядком, и нас не найдут. В лесах никогда никого не находят. Но не потому, что тут глушь, а потому что тут полно кошек.
– Откуда тут кошки? – не понял я.
– Как – откуда? Сбежавшие от хозяев. Их тут полным-полно, куда ни глянь, только прячутся сильно. У них тут целые колонии, ты представляешь?
Я не ответил. Светку опять понесло, понятно. Обезвоживание ведь, клиническая картина. Мозг состоит из воды, если воды нет, он ссыхается, извилины заплетаются друг о друга и начинают чудить.
– Поэт что-то знал, я всегда подозревала.
– Ты о чём?
– Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не съесть никогда, – продекламировала Светка. – Как?
– Там же по-другому, – осторожно возразил я. – Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не счесть никогда. Не счесть, а не съесть.
– Ерунда, – хмыкнула Светка. – Кому придёт в голову считать кошек? Бессмысленное занятие.
– А кому придёт в голову их есть? – спросил я.
– А ты, я гляжу, кошатник… – Светка поглядела на меня с подозрением. – Ладно, побудь… Из всех кошатников я знаю только одного приличного – Никиту… Но я-то реалистка! Слушай, изначально в этом стихотворении было как раз «съесть», но кошачьи агенты уже тогда проникли в высшие эшелоны…
Светка ткнула пальцем вверх.
– Это международный заговор, – сказала она по секрету. – Кошколюбы и мимимисты захватывают власть над миром, поэт в своей гениальной вспышке вдохновения хотел нас предупредить! Но его заставили изменить стихотворение, угрожали, довели… И он поменял «съесть» на невразумительное «счесть». Зачем нужно считать кошек? Бред, фантастический бред. Чем там, кстати, заканчивается стих?
Я повспоминал и вспомнил.
– Из кота того сделали шапку, а её износил мой дед, – сказал я.
– Вот! – Светка качнулась, я успел поймать её за плечо. – В этом стихотворении символически отображена извечная борьба между кошкой и человеком! А заодно предупреждение.
– Какое?
