– В том-то и беда… Что мне делать? – бью от отчаяния кулаком по железной спинке лавки, и люди начинают настороженно поглядывать в нашу сторону. – Ты же меня знаешь – в бездействии сидеть я не смогу! Я же этого гада в любом времени разыщу и оторву голову!
Ещё минут десять мы сидим молча, потом Лёха вдруг оживает:
– Слушай, Даник, ты же разговаривал по телефону с этим пришельцем?
– Разговаривал.
– С какого номера он тебе звонил?
– У него телефон Ильи, с него он и позвонил мне.
– Может, попробовать определить местонахождение телефона – как мы с тобой об этом сразу не догадались?! Вдруг телефон не выключен… Сейчас свяжусь с нашими компьютерщиками. Минутное же дело.
Штрудель сразу уходит с балкона в коридор, где народу поменьше, чтобы его переговоров не слышали скопившиеся здесь, как селёдки в бочке, курильщики. Пока его нет, мрачно смолю сигарету и без интереса гляжу вниз на широкое зелёное поле вокруг больничного корпуса, на котором редкие жёлтые дорожки ведут к бетонной вертолётной площадке. На эту площадку во время последних боевых действий в Газе садились вертолёты с ранеными бойцами.
Наконец Лёха возвращается и разводит руками:
– Вот невезуха! Сейчас телефон Ильи выключен, и определить местоположение сим-карты не получается. Вот когда его включат… – он свирепо взмахивает кулаком в воздухе и почти выкрикивает: – А этот ублюдок обязательно позвонит! Ему деваться некуда, если он хочет тебя разыскать… Теперь этот телефон на круглосуточную прослушку поставлен…
После второй сигареты подряд мне немного не по себе. Встаю с лавки и пробую идти на ватных ногах, но неожиданно меня начинает штормить уже по полной программе.
– О, брат, – чуть не стонет Лёха и подхватывает меня под руку, – да тебя самого надо на больничную койку укладывать… Наверняка куда-то с Шаулем под шумок путешествовал! А мне об этом пока ни слова не сказал, хоть и обещал…
– Точно! – вдруг пронзает мой мозг. – Нужно позвать сюда Шауля. Если уж он нам не поможет, то не знаю, что дальше делать. Дай мне свой телефон…
Шауль приезжает в медицинский центр через час. А мне с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, притом настолько, что я теперь не могу даже сопротивляться, когда меня против желания укладывают на свободную койку в палате с Ильёй. Это единственное, что я сумел выпросить, еле ворочая языком.
Мне сделали пару каких-то уколов, и через полчаса я снова как огурец. Вот только встать на ноги пока не получается, да мне и не дают. Но я не сильно расстраиваюсь, потому что уходить отсюда никуда не собираюсь. Если понадобится, пролежу тут хоть неделю безвылазно, лишь бы толк был от этого лежания.
Появившийся Шауль молча здоровается с Лёхой, потом со мной и, ни слова не говоря, присаживается возле Ильи.
– Пожалуйста, задёрните шторку вокруг кровати, чтобы нам никто не мешал, – просит он медсестру, ревниво наблюдающую за религиозным человеком в кипе и с пейсами и недовольно покачивающую головой.
– Делайте, как вам говорят, – подсказывает ей заглянувший в палату доктор Ворохов, но чувствуется, что ему тоже интересно поглядеть, что будет происходить дальше за задёрнутой шторкой.
В коридоре у дверей потихоньку собираются любопытные. Хорошо, что полицейский с автоматом, предусмотрительно поставленный Штруделем, отгоняет всех, и я даже слышу, как с ним негромко переругивается журналистка с какого-то телеканала, которой не удаётся проникнуть внутрь. Вон оно как получается – шум уже пошёл неслабый, даже телевидение сюда прикатило…
Из-за ширмы пока лишь слышно, как Шауль тихо бормочет что-то – видно, по привычке молится. Когда же он приступит к делу?
Не знаю, сколько проходит времени, потому что я словно нахожусь в прострации. После напряжения последних часов мне опять становится плохо. Непонятная усталость и полное безразличие, которым вроде бы сейчас не место, словно плотное и тяжёлое ватное одеяло, накрывают меня, и остаётся лишь тупо разглядывать Лёху, расхаживающего маятником по палате взад-вперёд, и не сводящего с него взгляда доктора Ворохова, примостившегося на свободной кровати у дальней стены.
Наконец из-за шторки выходит Шауль и некоторое время задумчиво стоит, глядя себе под ноги, потом подходит ко мне:
– Как себя чувствуешь, Дани?
– Не о том спрашиваешь, Шауль. Что с Ильёй?
Он осторожно присаживается у меня в ногах и поправляет простыню, которой я прикрыт.
– Он действительно под гипнозом, и поработал с ним человек, который хорошо знаком с этой методикой.
– Но ведь и ты тоже…
– Потому и рассказываю тебе. Видишь ли, в такое состояние можно ввести несколькими способами. Например, при помощи ключевого слова, как мы раньше делали с тобой…
– И какое же это было ключевое слово? – пытаюсь вспомнить и почему-то не могу, хотя прекрасно его помнил.
