Ансельмо был на взводе. Он долго не мог уснуть в эту ночь и проснулся задолго до привычного времени. В те немногие часы сна, которые выпали ему, его мучили кошмары. Ему снились омерзительные жабы, усыпанные отталкивающими бородавками, которые караулили его в мутных лужах, наполненных слизью, и брызгали ему в лицо ядом, как только он приближался к ним. Еще ему снилось, что он лежал связанный на земле, а над ним склонялся ухмыляющийся Джакомо. Ансельмо слишком хорошо знал, что кошмары были не беспочвенны. Он вполне мог вступить в любовную связь с Элизабет, чтобы попытаться побольше разузнать о ее странных ночных вылазках. И вполне могло случиться, что однажды ночью Джакомо ди Пацци мог бы стоять у его кровати, чтобы убить его, Козимо и синьорину Анну. И еще неизвестно, от чего его воротило больше.
«Да, воистину заманчивые перспективы», – подумал Ансельмо, раздвигая портьеры на своем окне. Было очень рано, над внутренним двором еще висела влажная утренняя дымка. На листьях и цветах алмазной крошкой сверкала и переливалась роса. Это было волшебное зрелище, напомнившее ему Флоренцию, сентябрьское утро, когда дни еще были теплыми и все утопало в пышном цвету, хотя осень уже пометила красками тления цветы и листву деревьев, а ночи становились холодными, предвещавшими неминуемо надвигающуюся на север Италии зиму.
Ансельмо передернуло. Сегодня этот вид не радовал его и не вызывал тоски по дому. Предстоящая миссия вытесняла все другие эмоции. И вновь в его голове неотступно вертелась единственная мысль, преследовавшая его ночью во сне и наяву: почему именно он?
Глубоко вздохнув, он начал одеваться. Ломать голову не имело смысла. Разумеется, Козимо был прав; кроме него, выполнять это задание было некому. Он знал, что Джакомо ди Пацци был опасной личностью, остановить его надо было любыми средствами. И несмотря на это, все внутри его противилось, едва он вспоминал жирные телеса неопрятной стряпухи.
«Козимо хорошо рассуждать, – разглагольствовал он про себя, выходя из своей комнаты и отправляясь в столовую. – Ему не надо связываться с Элизабет. Ему не придется подбираться к ней с льстивыми речами. Самое отвратительное – он не сомневается в том, что я это сделаю. И я, увы, тоже не сомневаюсь».
Столовая была пуста, стол еще даже не был накрыт. Видно, он так рано встал сегодня, что Элизабет и Эстер еще даже не начали готовиться к завтраку господ. Отлично, это даст ему достаточно времени, чтобы выбрать подходящую стратегию. Ансельмо расправил плечи и подошел к окну. Сад отсюда, снизу, выглядел еще красивее, чем со второго этажа. Меж деревьев, кустов и цветов стлался легкий туман. Сейчас он бы нисколько не удивился, если б увидел в пышной зелени лица фей, эльфов или гномов.
Дверь отворилась. Ансельмо обернулся и увидел Эстер. Девушка застыла в дверном проеме, держа в руках стопку тарелок и столовых приборов, и таращилась на него, словно он и был одним из садовых гномов, по ошибке забредших в дом. Ее щеки запылали.
– Господин... – едва слышно прошептала она и тут же опустила взгляд, будто застеснявшись того, что вообще обратилась к нему.
– Доброе утро, Эстер, – приветливо произнес Ансельмо. Обычно застенчивость девушки злила и раздражала его, но сегодня она показалась ему весьма уместной. Эстер была симпатичной. Маленькая и изящная, с кудрявыми черными волосами. Лучше бы ему приказали завоевать сердце этой нежной девчушки.
«Но Эстер – еврейка, осел! – обругал он сам себя. – Ей вряд ли понравились бы проповеди Джакомо ди Пацци. И тот скорей прогнал бы ее к черту, чем принял бы в круг своих адептов».
– Не могла бы ты быть так любезна принести только мой завтрак?
Эстер открыла и снова закрыла рот, но ничего не сказала, а только кивнула и поспешно подошла к столу, чтобы поставить приборы. Она как раз хотела выйти из комнаты, когда Ансельмо пришла в голову одна мысль.
– Эстер! – Девушка остановилась, не поднимая го ловы, словно опасалась, что ее будут ругать за какую-то оплошность. – Я хотел тебя кое о чем спросить.
Она вскинула на него ошеломленный взгляд, кивнула и снова опустила голову.
– Тебе нравится Элизабет? – Увидев ее удивленное лицо, он понял, каким странным должен был показаться ей его вопрос. Но отступать было поздно. – Я хотел бы получить от тебя честный ответ.
– Видите ли, господин, – начала Эстер, блуждая глазами по устланному коврами полу, будто надеясь отыскать лазейку и спрятаться в ней. – Элизабет очень строгая. Но она справедливая, – торопливо добавила она. – Она не терпит небрежности. И она весьма благочестива.
– Ты ведь еврейка?
– Да, господин.
– Как ты думаешь, Элизабет строга к тебе, потому что ты неловкая, или дело в том, что ты еврейка?
Девушка изумленно взглянула на него:
– Раньше я всегда думала, что Элизабет сердится, потому что я такая неповоротливая и неприлежная. Но теперь, когда вы так об этом заговорили... – Она свела брови над переносицей. – Думаю, что, пожалуй... Да, теперь я точно уверена. Она недовольна мною, потому что я еврейка.
– А почему ты так считаешь?
