– Сегодня мне, например, все время хочется плакать, – ответила она врачихе, – совсем не то, в чем было едва не призналась. Говоря это, она знала, что делает себе хуже, потому что если ей хотелось плакать, это значило, что ее следовало колоть и колоть, увеличивая дозы, дабы в ней не возникало подобных желаний, но она должна была сбить врачиху со следа, должна была перестраховаться, не могла и близко подпустить ее к своей тайне, – и это было важнее всего. Отуманенный ее мозг каким-то непостижимым образом очень хорошо соображал, как схитрить наилучшим манером.
Врач, глядя на нее все с тою же терпеливой сердечностью, посидела в раздумье.
– Ладно, идите, – отпустила она ее затем.
Сегодня врачиха явно не очень хотелось возиться с Альбиной. Была суббота, конец недели, и ей, как всякой женщине, хотелось освободиться нынче пораньше.
Для Альбины день недели не имел никакого значения. Для нее было существенно, что 1-е октября. Первого октября, знала она. Первого октября, дрожало в ней натянутой тетивой, и Боже, как давно с нею не случалось подобного!..
Телевизор стоял в общей комнате, имевшей название комнаты отдыха, его включали в семь вечера, после ужина, и уже без десяти семь, едва отужинав, она сидела в кресле перед ним. Никакие передачи до девяти ее не интересовали, но телевизор был выпуска старых лет, с маленьким, утопленным внутри экраном, и, чтобы хорошо видеть изображение, следовало сидеть строго напротив экрана. Кресел же перед телевизором на всех желающих не хватало, и, чтобы наверняка иметь удобное место к выпуску новостей, следовало занять кресло прямо сейчас и ни на минуту не покидать его. Ей нужно было проверить, так ли все, как обязано было произойти. Ей требовалось удостовериться. И в том ей не должно было существовать никаких помех, ничто не должно было воспрепятствовать ей.
«Сообщение ТАСС», – объявил диктор.
– Замолчите все! – яростно крикнула она на кого-то сбоку, вдруг зашептавшихся.
На экране под голос диктора, с деловитой торжественностью читавшего текст постановления, принятого особой сессией Верховного Совета, появилось Его лицо. Портрет, как всегда, был выбран такой, чтобы похожее очертаниями на материк Африки родимое пятно надо лбом, справа от теменной кости, было почти незаметно, и это, неожиданно для нее самой, почему-то взбесило ее. «Идиоты!» – не удержавшись, ругнулась она про себя.
Но больше у нее не было поводов для огорчений. Все произошло как надо. Как тому следовало произойти. Он переиграл противодействовавших Ему. Теперь в его руках сошлись все нити, теперь, если отказывалась действовать одна, он мог потянуть за другую, события середины лета были нейтрализованы.
Диктор дочитал основное постановление, Его портрет исчез с экрана, диктор начал читать другие постановления, сопутствующие – «назначить», «на пенсию», «в связи с переходом на другую работу»[44], – и она встала и, шаркая, с трудом переставляя ноги, побрела к себе в палату. Все в ней во мгновение ока обмякло, обвисло, одрябло, – не звенело никакой тетивы, ничего не дрожало в напряжении. Ее мутило от слабости, шатало, перед глазами стоял туман. Словно она переработала, перетрудилась физически. Словно зашла за предел своих возможностей, – и вот сказалось.
Как она потеряла сознание, Альбина не помнила. Она лишь неожиданно ощутила, что летит со страшной, неимоверной, невиданной прежде скоростью на качелях, ее болтает из стороны в сторону, дергает, будто некто, невидимый ей, пытается сбросить ее на полном ходу – чего никогда до того не бывало, ужаснулась – и обнаружила себя лежащей на топчане в процедурной, а над нею склонялся врач – не ее врачиха, а, видимо, дежурный, мужчина из мужского отделения. Лицо его было сурово и недовольно.
– С чего бы вы это? – спросил он немного погодя, убедившись, что она окончательно пришла в себя. – Я карту посмотрел, вам еще ничего не вводят, чтобы подобные фокусы выкидывать.
– Все равно вам ничего не удастся, – ответила она и, ответив, мгновение спустя, осознала, что ответила, не понимая, что говорит, будто бы не она ответила, а некто посредством ее.
– Что же это нам не удастся? – отозвался врач, и было в его голосе такое, что она моментально ощутила: следователь, следователь!
И тотчас к ней вернулась эта удивлявшая ее самое хитрость.
– Ой, я думала, что сон… Ой, я же не ложилась, действительно… я же в палату шла. Что со мной случилось?
На этот раз врач словно не услышал ее. Некоторое время он внимательно вглядывался в Альбину, будто хотел что-то вычитать в ее глазах, потом поднялся с топчана.
– Ничего страшного не случилось, надеюсь. Давайте-ка в палату. Попробуем.
Ноги были совершенно ватные. Под одну руку ее поддерживал врач, под другую медсестра, без их помощи она бы точно, что не дошла.
