Знахарка, в отличие от своей похожей на перышко посыльной, была старухой большой, громоздкой, с широким большим лицом, усеянным бородавками, она сидела в широком объемном кресле с одной стороны окна, а напротив, с другой стороны, стояло такое же пустое – видимо, для пациентов. Жидкие, но только лишь чуть седые, черные волосы знахарки были убраны под черный платок с белым горошком по полю, и концы платка, завязанного под подбородком, терялись на черном глухом платье, в которое она была одета. Знахарка сидела, облокотившись о круглые подлокотники кресла и сложив руки одна на другую перед собой на животе, ноги ее в толстых шерстяных носках тоже были перекрещены и зацеплены мысками за круглые ножки кресла. Но больше всего Альбине бросились тогда в глаза ее крупные, тяжелые бородавки, которых было на лице не менее десятка. А что, себя от бородавок не может избавить? – мелькнуло в ней с неприязнью.
– Ух, ты, сердечная, – не меняя своей позы, сказала знахарка, когда Альбина приблизилась к ней, – надо же, как измаялась-то, горемычная прямо…
Спину Альбине облило жгучим кипятком озноба. Волосы ей на голове шевельнуло, и все эти мысли о бородавках тотчас оставили ее, как их и не было. Знахарка почувствовала ее через стены, потому и позвала, что почувствовала, а вовсе не для того, чтобы отметить как последнюю.
– Садись, – кивнула знахарка на кресло напротив себя, и Альбина, не понимая, это она садится или кто другой, опустилась на его край.
– Ладом сядь, ладом, – потребовала знахарка, – расслабься и в глаза мне глянь. Дай я тебя рассмотрю, как следует.
– Это… нужно? – зачем-то спросилось у Альбины помертвелыми губами.
Знахарка, действительно, разглядывая ее, как неодушевленную вещь, ощупывая взглядом, будто руками, и все возвращаясь и возвращаясь взглядом к ее глазам, ничего не ответила ей.
– Здесь болит? – показала она потом на солнечное сплетение.
Альбина покивала молча. Она поняла, что ей – во всяком случае, пока – не нужно говорить ничего.
– У врачей лечилась?
Альбина вспомнила свое пребывание в больнице и снова покивала.
– В церковь ходишь?
Альбина помедлила с ответом. Можно ли было считать то ее давнее посещение церкви, что она ходит в нее?
– Не крещеная? – помогла ей с ответом знахарка.
Ага, ага, согласно покивала Альбина.
– Горемычная прямо, прямо горемычная… – опять сказала знахарка непонятно.
Она смолкла, продолжая ощупывать ее взглядом, и Альбина посмела разлепить губы:
– Вот я прямо не могу ничего – такая слабость. И не слабость даже, а вот…
Знахарка не стала слушать ее.
– Исхудала-то здорово, поди? – прервала она Альбину.
А ведь да, в самом деле, только сейчас, когда знахарка спросила ее, дошло до Альбины, она же ужасно похудела за этот прошедший год после больницы. Похудела не только до прежних платьев, а и те стали ей велики, просто непристойно велики, и все пришлось ушивать!
– Как вы знаете? – не удержалась она от вопроса.
Но знахарка будто не слышала ее. Она повозилась на кресле, отцепила ноги от ножек, перекрестила их по другому и снова зацепилась мысками.
– Болезнь твою я не вижу, – заговорила она, – а током от тебя бьет – сто молний в тебе. Спустить их нужно. Не спустишь – сгоришь. Чего не крещеная-то?
– Так… – Альбина почему-то испугалась. Ей показалось, она ответит – и знахарка прогонит ее. – Родители были неверующие… ну и…
– Чего сама не крестилась?
– Так вот…вот так вот… – пролепетала Альбина. Она боялась сказать знахарке, что никогда перед нею не стояло этой проблемы, жила и жила, и как-то не думалось о том.
– Не верующая, что ли? – спросила знахарка.
И это было не так; сказать, что не верующая – тоже было б сказать неправду, и она не знала, как ответить.
– Не-ет…видите ли…то есть… – забормотала она, и знахарка снова прервала ее:
– Ладно, твое дело. Была бы крещеная, пошла б помолилась. Другим, глядишь, помогает.
– А если мне… – решилась вставиться со своим вопросом Альбина, – если мне настой какой-нибудь… если бы вы…
– Какой тебе настой, – сказала знахарка. – Не вижу твою болезнь. Молнии в тебе.
– А…а… – как тужась, выговорила Альбина, – это такое…что?
Знахарка перекрестилась.
– Пьет тебя кто-то. От него и молнии. Насылает их на тебя. Горишь, и сок идет, и этот, кто насылает, сок твой тот пьет. Вампир с тобой рядом.
По спине у Альбины снова прокатилась обжигающая волна ознобного ужаса. Она не понимала знахарку, но почти верила ей. Знахарка почувствовала ее через стены дома и прониклась к ней сочувствием, а кроме того, знала о ней такое, догадаться о чем было немыслимо.
– И-и… что? – сумела спросить она. – Что же мне делать? Может… заговоры какие-нибудь?
Знахарка покачала головой.
– Не знаю, горемычная, заговоров. Я травница, не колдунья. Хочешь жить – избавь себя от вампира. Сама уйди или прогони. Без всякой жалости, как собаку шелудивую.
– А как я узнаю, кто это? Есть способы?
– Понять должна. Вот этим местом. – Знахарка подняла свои крупные, почти мужские руки с живота и приложила к груди. – Не поймешь – сгоришь, всю тебя выпьет. А поймешь – рви, хоть тебе это дочь родная.
– Сыновья у меня, – сказала зачем-то Альбина.
