Даниэль похвалил меня за успехи в изучении языков. В то время как Паула по-прежнему с большим трудом говорила на иврите, мое обучение немецкому языку шло гораздо быстрее.
Иногда я сопровождал Даниэля во время его визитов в арабские деревни, где он покупал продукты и материалы для нужд кибуца. Я, как и Даниэль, разговаривал преимущественно на арабском. С детства я выучился разговаривать сразу на обоих языках, и до сих пор не могу сказать, какой из них мне роднее, хотя, учитывая происхождение, на первом месте должен быть иврит.
Время от времени меня навещала мама. Она приезжала в сопровождении Луи или Михаила, а я очень беспокоился, замечая, что с каждым разом она все больше стареет. В ее волосах мелькало все больше седины, а глаза совсем погасли. Думаю, она надеялась, что я захочу вернуться домой; она была бы счастлива, если бы я в этом признался. Но я был слишком влюблен в Паулу и ни за что на свете не согласился бы с ней расстаться.
Однако после очередного приезда Михаила Бен убедил меня, что пришло время снова поменять жизнь. Это случилось в конце 1943 года, когда мне исполнилось восемнадцать.
— Я собираюсь поступить на службу в британскую армию, — заявил он. — Михаил обещал поспособствовать. Мы договорились, что он мне напишет, и тогда я вернусь в Иерусалим, а оттуда поеду в Тель-Авив. Я хочу воевать в Европе; не желаю оставаться здесь, зная, что миллионы евреев томятся в тюрьмах и лагерях, куда их согнали нацисты...
— Но здесь мы тоже сражаемся, — возразил я. — Представь себе, что будет, если Роммель вторгнется в Палестину...
— Англичане его просто сомнут. Здесь он проиграет.
Мне совсем не хотелось расставаться с Паулой. Больше того, мы с ней уже решили, что поженимся. Мама знала о наших отношениях и нисколько не возражала. Она сказала, что все будет так, как я решу, хотя ей бы хотелось, чтобы мы с Паулой жили в Саду Надежды. Но Паула сказала, что наше место — здесь, в кибуце, а мне не хотелось с ней спорить.
Бен со дня на день ждал вестей от Михаила, чтобы поскорее вернуться в Иерусалим и поступить в Британскую армию.
Вслед за ним я тоже начал задумываться: не следует ли и мне сделать то же самое. Мне стало казаться, что оставаясь здесь, я совершаю предательство по отношению к тысячам евреев, что неустанно молятся, чтобы союзные войска одолели Германию.
Тем не менее, именно Паула, сама того не желая, заставила меня принять решение. Однажды ночью, когда мы с ней были в дозоре, она рассказала, как страдала вместе с родителями, глядя, как их друзей увозят в лагеря. Больше они о них никогда не слышали. Именно это обстоятельство заставило ее семью бежать, чтобы их не постигла та же участь.
Внезапно она спросила:
— Ты в самом деле все эти годы ничего не знал об отце и сестре?
Эти слова словно раскаленной иглой пронзили мой мозг. Я вычеркнул Самуэля и Далиду из своей жизни, и все эти годы старался о них даже не вспоминать.
Когда я на следующий день разыскал Бена, он копал канаву.
— Ты поедешь со мной, правда? — спросил он, не глядя на меня.
Мы выросли вместе, были друг другу почти что братьями и знали друг друга настолько хорошо, что с одного взгляда понимали, что творится в голове у другого.
— Ты прав, мы нужны там, чтобы сражаться с немцами. Потом у нас будет достаточно времени, чтобы навести порядок здесь.
Ко времени нашего прибытия в Иерусалим Луи и Михаил уже получили у британцев все необходимые документы, и мы могли ехать на фронт. За время пребывания в кибуце мы научились обращаться с оружием и освоили некоторые приемы рукопашного боя; англичанам нужны были люди, способные сражаться с оружием в руках. Евреи сражались в английских батальонах в Греции, Эфиопии и Эритрее. Они выполняли задания британского командования в Тунисе, Ливии, на Ближнем Востоке. В военно-воздушных силах британской армии было немало евреев-летчиков; хватало их и в других войсках.
Самым тяжелым для меня оказалось прощание с мамой. Бен признался, что для него тоже, хотя ни Мириам, ни Марина не пролили ни слезинки, лишь умоляя нас постараться вернуться живыми. А вот Игорь не сумел скрыть своей тревоги и, прощаясь с сыном, крепко обнял его и не выпускал, казалось, целую вечность.
Перед отъездом мы зашли проститься в дом семьи Зиядов. Мухаммед снабдил нас кучей добрых советов: ведь он не понаслышке знал, что такое война, и понимал — нет никакой романтики в том, чтобы убить другого или умереть самому, неважно, какими высокими идеями прикрывают страшную правду.
Найма спросила, знаю ли я что-нибудь о ее брате Вади, от которого уже на протяжении нескольких недель не приходило ни весточки.. А Рами, сын Айши и Юсуфа, мой прежний товарищ по играм, взял с меня слово, что я буду себя беречь.
— И ты уж не пропадай, а то я, чего доброго, поеду тебя искать, — сказал он с улыбкой.
