— Забавно, — проговорила Истар высоким, чуть капризным голосом и повернулась к Консулу: — И что вы с ней собираетесь делать?
Торлор пожал плечами:
— Не оставлять же ее в живых, как знамя для этого сброда.
Дама Истар хотела что-то сказать, но Хель опередила ее.
— Ты умрешь раньше меня, — отчетливо произнесла она, — Обещаю тебе это.
Консул отпрянул. Потом, искривив рот, выхватил вдруг у палача раскаленные щипцы и прижал их к щеке Хели. Она дернулась, но не закричала. Лицо Консула расплылось перед ее глазами, как отражение в колеблющейся воде. И еще она услышала, как дама Истар брезгливо проронила:
— Мясник.
И пошла дальше, придерживая подол кончиками пальцев. Консул помедлил и двинулся за ней, отшвырнув щипцы. Тогда палач сорвался с места.
— Снимайте ее! — крикнул он подручным. — Быстро!
— А разве… — заикнулся один из них.
— Заткнись! — рявкнул палач так, что мелко зазвенело железо на полке. — Поверья не знаешь?!
Втроем они уложили Хель на пол, и палач приказал:
— Тащите тряпки, мазь. Живо!
— Залечивать? Хозяин узнает — несдобровать.
— Самому ему несдобровать! Забыл, что ли? Если лицо задеть, мертвец потом погубит. Поворачивайтесь, я сказал!
Мы вышли на траву из подземелья, и теплый тугой ветер ударил в лицо, и погасли фонарики. И тут же все заговорили, перебивая друг друга, как будто разрешились от обета молчания. Экскурсанты с облегчением говорили о солнце, о свежем воздухе, о скорой поездке в Кариан; знакомая мне по Эрнару супруга озабоченно спрашивала у мужа: «Ты не простудился?». Я знала, что это не от суетности — просто они рады были наконец оставить за собой подземелья Тинтажеля. Они сходили вниз по горячей от солнца траве и с каждым шагом все прочнее забывали ледяной мрак, таившийся под землей. И я могла бы так же спокойно сойти с холма и забыть все, но мне не давали сделать этого тяжесть браслета и горький вкус подземной влаги.
Я отошла в сторону и села на плоский черный камень, едва видный из травы. Камень был теплый. Ящерица зеленой струйкой брызнула в траву. С холма видны были поля, дороги, светлый блеск маленьких озер в лугах. Было тихо, говор и шум автобусов не разрушали этой тишины, а существовали отдельно от нее. Такая тишина стоит лишь в местах, давно и прочно покинутых людьми. Что-то звенело и стрекотало в траве, и алыми каплями в зелени качались смолки, синели крупные головки маренок… И все это было так умиротворяюще и так невыносимо, потому что в этом теплом мире не могли, не имели права существовать нижние казематы, смоляной блеск ночной Кены и черный вереск Пустоши, взрытый копытами коней…
Отчего так несправедливо устроен мир? Отчего нельзя отдать свою жизнь тому, кому она нужнее? Просто-напросто отдать предназначенное судьбой время?..
Подошел Ивар Кундри, хмурый, без обычной своей задорности, и я была благодарна ему за это. И я спросила так, как будто мы уже говорили об этом:
— Вы не знаете, Ивар, в какой стороне Пустошь?
— Пустошь? — он оглянулся. — По-моему, там. На востоке.
— Жаль, что мы там не побываем.
— А вы разве раньше не были?
— Я впервые в Двуречье.
— Да? — удивился он. — Вот уж не сказал бы. Вы ведете себя здесь по-хозяйски.
— Вы имеете в виду вот это? — я вынула из сумки браслет.
— И это тоже. Чей он все-таки? Ведь не ваш же.
— Нет, не мой. Он принадлежал девушке, которую пятьсот лет назад убивали на Пустоши… — горло сжало, и я ничего больше не смогла сказать.
Кундри стоял молча, потирая лоб ладонью. Лицом к востоку.
— Я был на Пустоши, — сказал он наконец. — Там стоит обелиск — знаете, во время Последней войны там казнили заложников… Там растут мята и белокаменник.
— А черный вереск? — вырвалось у меня.
— Черного вереска нет.
Снизу донесся пронзительный гудок.
— Нам сигналят.
— Идите, Ивар. Я скоро.
Он кивнул и ушел. А я смотрела на восток, пытаясь угадать за линией трав измененный лик Пустоши.
Что мне делать сейчас? Что делать мне — опоздавшей навсегда?
Можно оставить все это. Отдать музею браслет и пергамент, вернуться в Институт, работать исступленно, чтобы позабыть обо всем…
Можно пойти к ученым. Доказать им — любой ценой доказать! — что я права. Расставить все по местам. Воздать каждому по справедливости. А что им эта поздняя справедливость?
А еще можно писать. Написать повесть-сказку о конной нежити, о любви и сражениях, и непременно сделать хороший конец. Хотя бы в книге. Может, и издадут…
Три выхода. Кто подскажет мне, который из них правильный? Что выбрать мне? Первый, второй, третий? Или четвертый?
Мост. Мост через Кену на Северном тракте. Мост, соединяющий берега и времена. Мост, который может вывести куда угодно. И на предрассветную Пустошь, к обломку стены из белого камня…
Не может быть, чтобы его уничтожили безвозвратно. Его нельзя сжечь. Он должен существовать — Мост. И, может быть, удастся… Может быть, на этот раз я успею…
