— Там пустыня. Просто пустыня. Я думала, ты немного побудешь в Талле.
— А на юге пустыни что?
— Почем я знаю? Через нее никто не ходит. С тех пор, как я здесь, никто даже и не пытался. — Она вытерла руки о передник, взяла прихватки и опрокинула лохань, в которой грела воду, в раковину. Вода заплескалась, от нее пошел пар.
Стрелок встал.
— Ты куда? — В своем голосе Алиса расслышала визгливую ноту страха и возненавидела себя за это.
— На конюшню. Если кто и знает, так это конюх. — Он положил руки ей на плечи. Ладони были теплыми. — Заодно договорюсь насчет мула. Раз я собираюсь задержаться здесь, нужно, чтоб за ним был уход. До моего отбытия.
— Поосторожней с Кеннерли. Даже если он ничего не знает, так тут же сочинит.
Когда стрелок ушел, она повернулась к раковине, чувствуя, как медленно текут горячие, страстные слезы благодарности.
Кеннерли был беззуб, неприятен и страдал от засилья дочерей. Пара девчонок-подростков поглядывала на стрелка из пыльного сумрака сарая. В грязи радостно пускал слюни младенец женского пола. Взрослая дочь — светловолосая, чувственная замарашка — с задумчивым любопытством наблюдала за ними, набирая воду из стонущей колонки подле строения.
Конюх встретил стрелка на полпути от улицы ко входу в свое заведение. В его манере держаться ощущались колебания между враждебностью и неким малодушным раболепием, какое встречается у дворняг, живущих при конюшне и слишком часто получающих пинки.
— Заботимся, заботимся о нем, — сообщил он и, не успел стрелок ответить, как Кеннерли накинулся на дочь: — Пошла, Суби! А ну давай прямым ходом в сараюшку, леший тебя возьми!
Суби хмуро поволокла ведро к пристроенной сбоку сарая убогой хибарке.
— Ты говорил о моем муле, — сказал стрелок.
— Да, сэр. Давненько я не видал мулов. Было времечко, их не хватало, и дикими же они росли… но мир сдвинулся с места. Ничего я не видамши, окромя нескольких коровенок, да лошадей, что возят дилижансы, да… Суби, Бог свидетель, выпорю!
— Я не кусаюсь, — любезно сообщил стрелок.
Кеннерли едва заметно раболепно съежился.
— Не в вас дело. Нет, сэр, не в вас. — Он широко ухмыльнулся. — Просто она с придурью, такая уж уродилась. Бес в ней сидит. Никакого сладу с девкой. — Глаза старика потемнели. — Конец света подходит, мистер. Знаете, как в Писании: «Чада не станут повиноваться родителям своим, и на толпы найдет чума».
Стрелок кивнул и показал на юг:
— Что там?
Кеннерли ухмыльнулся, показав десны и редкие, расположенные попарно зубы.
— Поселенцы. Трава. Пустыня. Что ж еще? — Он мерзко хихикнул и смерил стрелка холодным взглядом.
— Пустыня большая?
— Большая. — Кеннерли старался выглядеть серьезным. — Может, три сотни миль. Может, тысяча. Это я вам, мистер, не скажу. Ничего там нету, кроме бес-травы да еще, может, демонов. Туда ушел тот другой мужик. Который поставил Норти на ноги, когда он занемог.
— Занемог? Я слыхал, он умер.
Ухмылка не сходила с губ Кеннерли.
— Ну, ну. Может, и так. Но мы же взрослые люди, верно?
— Однако в демонов ты веришь.
Кеннерли казался оскорбленным.
— Это ж совсем другое дело.
Стрелок снял шляпу и утер лоб. Воздух пронизывали жаркие лучи солнца, подобного мерно бьющемуся раскаленному сердцу. Кеннерли этого словно бы не замечал. Малышка в жидкой тени конюшни с серьезным видом размазывала грязь по лицу.
— А что за пустыней, не знаешь?
Кеннерли пожал плечами.
— Кто-нибудь, может, и знает. Пятьдесят лет назад, говаривал мой старик, там ходили дилижансы. Его послушать, там горы. Другие толкуют, океан… зеленый океан со всякими чудищами. А кой-кто болтает, что край света. Будто ничего там нету, окромя огней да еще лика Божьего, и рот у него открыт, чтобы поглотить их.
— Бред, — коротко объявил стрелок.
— Ясное дело! — радостно выкрикнул Кеннерли и вновь раболепно съежился, переполняемый ненавистью, страхом и желанием угодить.
— Смотри, чтоб о моем муле не забывали. — Стрелок кинул Кеннерли еще одну монету, и Кеннерли поймал ее на лету.
— Уж будьте уверены. Решили подзадержаться?
— Думаю, можно.
— Элли-то куда как мила, коли хочет, верно?
— Ты что-то сказал? — отстраненно спросил стрелок.
В глазах Кеннерли двумя встающими из-за горизонта лунами внезапно забрезжил ужас.
— Нет, сэр, ни словечка. А коли сказал, так прощенья просим. — Конюх заметил высунувшуюся из окна Суби, проворно развернулся и накинулся на нее: — Вот ужо я тебя вздую, неряха! Богом клянусь! Вот я…
Стрелок зашагал прочь, сознавая, что Кеннерли повернулся и смотрит ему вслед, отдавая себе отчет, что, резко обернувшись, может застать проступившее в лице конюха выражение его подлинных чувств безо всяких примесей. Он махнул на это рукой. Было жарко. Пустыня? Сомнений не вызывали лишь ее размеры. Да и сцена в поселке еще не была сыграна до конца. Еще нет.
Когда Шеб пинком распахнул дверь и с ножом в руке переступил порог, они были в постели.
