— Главный повар, — тихо сказал отец. — Представь себе! Взорванные в горах у станции снабжения рельсы. Мертвый склад в Хендриксоне. И, возможно, даже… да ты представь! Представь!
Он повнимательнее присмотрелся к сыну.
— Это терзает тебя.
— Как сокол, — сказал Роланд. — Терзает. — И засмеялся — скорее, из-за поразительной уместности образа, нежели от того, что уловил в ситуации какой-то просвет.
Отец улыбнулся.
— Да, — сказал Роланд. — Наверное, это… это терзает меня.
— С тобой был Катберт, — сказал отец. — К этому времени он уже наверняка все рассказал отцу.
— Да.
— Он кормил вас обоих, когда Корт…
— Да.
— А Катберт? Как думаешь, его это мучает?
— Не знаю. — Такой путь сравнений очень мало его интересовал. Мальчика не заботило то, как его чувства сравнивают с чувствами других.
— Ты терзаешься оттого, что чувствуешь себя убийцей?
Роланд нехотя пожал плечами, сразу же ощутив недовольство от такого зондирования своих побуждений.
— И все-таки ты рассказал. Почему?
Глаза мальчика расширились.
— Как же я мог промолчать? Измена…
Отец коротко махнул рукой.
— Коль скоро ты сделал это ради какой-нибудь дешевки вроде идеек из школьных книжек, ты поступил недостойно. Я предпочел бы увидеть отравленным весь Фарсон.
— Нет! — с силой вырвалось у мальчика. — Я хотел убить его… их обоих! Обманщики! Предатели! Они…
— Ну-ну, говори.
— Они обидели меня, — с вызовом закончил Роланд. — Что-то сделали со мной. Что-то изменили. Я хотел убить их за это.
Отец кивнул.
— Достойно. Не нравственно, но не тебе быть нравственным. По сути дела… — Он глянул на сына. — Морали всегда будут тебе не по зубам. Ты не такой смышленый, как Катберт или парнишка Уилера. Это сделает тебя грозным.
Мальчик, до этого пребывавший в нетерпении, и обрадовался, и встревожился.
— Его…
— Повесят.
Мальчик кивнул.
— Я хочу посмотреть на это.
Роланд-старший закинул голову и оглушительно захохотал.
— Не таким грозным, как я думал… а может, попросту глупцом. — Он вдруг закрыл рот. Вылетевшая вперед подобно стреле молнии рука больно ухватила мальчика повыше локтя. Парнишка скривился, но не дрогнул. Отец не сводил с него испытующего взгляда, и мальчик ответил на него, хотя это было труднее, чем надеть клобучок на сокола.
— Хорошо, — сказал отец и резко повернулся, чтобы уйти.
— Отец?
— Что?
— Ты знаешь, о ком они говорили? Знаешь, кто такой добрый человек?
Отец снова обернулся и задумчиво посмотрел на него.
— Да. Думаю, что знаю.
— Если бы ты поймал его, — проговорил Роланд в своей обычной манере — задумчиво, почти так, как если бы делал тяжелую работу, — кроме Повара, больше никого не пришлось бы… вздергивать…
Отец скупо улыбнулся.
— Какое-то время, возможно, нет. Но в итоге всегда приходится кого-нибудь «вздернуть», как ты оригинально выразился. Люди просто напрашиваются на это. Рано или поздно, если перебежчик не объявляется, люди его создают.
— Да, — отозвался Роланд, мгновенно схватывая мысль, которая уже не ускользала из его памяти никогда. — Но если ты поймаешь его…
— Нет, — решительно сказал отец.
— Почему?
Мгновение казалось, что отец вот-вот объяснит, почему, но он сдержался и промолчал.
— Я думаю, на данный момент мы уже достаточно наговорились. Оставь меня.
Роланду хотелось сказать, чтобы отец не забыл о своем обещании, когда Хэксу придет время шагнуть в люк, но мальчик чувствовал его настроения. Он подумал, что отцу хочется предаться плотским утехам, и быстро закрыл дверь. Он знал, что отец занимается этим… этим делом вместе с матерью, и был достаточно просвещен относительно того, в чем состояло действо, но картинка, неизменно возникавшая у Роланда в голове вместе с этими мыслями, заставляла мальчика испытывать чувство неловкости и в то же время — странной вины. Через несколько лет Сьюзан расскажет ему историю Эдипа, и он усвоит ее, погрузившись в спокойную задумчивость и размышляя о непонятном кровавом треугольнике, образованном его отцом, матерью и Мартеном… известным в некоторых краях как добрый человек. Или о прямоугольнике, буде желание прибавить и себя.
— Спокойной ночи, отец, — сказал Роланд.
— Спокойной ночи, сын, — рассеянно отозвался отец, принимаясь расстегивать рубашку. В его представлении мальчик уже ушел. Яблочко от яблоньки.
Виселичный Холм находился на Фарсонской дороге, что заключало в себе тонкую поэзию — Катберт бы оценил это, но Роланд нет. Зато он по достоинству оценил взбиравшийся в ослепительно голубое небо великолепно зловещий эшафот, черный угловатый силуэт, нависавший над проезжей дорогой.
Обоих мальчиков отпустили с Утренних Упражений — шевеля губами и время от времени кивая, Корт медленно, с трудом прочел записки от их отцов. Когда с обеими записками было покончено, он поглядел на сине-лиловое рассветное небо и снова кивнул.
— Обождите здесь, — сказал он и пошел к покосившейся каменной хижине, служившей ему домом. Он вернулся с ломтем грубого, пресного хлеба, разломил его пополам и вручил каждому по половинке.
— Когда все кончится, каждый из вас положит это ему под башмаки. Помните: сделать как велено, не то узнаете, где раки зимуют.
