Они пошли дальше.
Солнце взобралось в зенит и вскоре миновало его, вернув путникам тени — кажется, за все время их перехода через пустыню оно ни разу не покидало высшей точки своего дневного пути столь поспешно. Земля поднималась в гору, из нее подлокотниками утонувших в грунте исполинских кресел выступали каменные карнизы. Трава теперь была желтой, увядшей. Наконец, прямо на дороге очутилась похожая на дымоход глубокая расселина и, чтобы обойти ее и оказаться выше, стрелок с мальчиком вскарабкались на невысокий пригорок из слоящегося камня. Образовавшиеся в древнем граните разломы походили на ступени, так что, как и подсказывало обоим чутье, преодолеть короткий склон оказалось нетрудно. На вершине, на клочке в четыре фута шириной, они остановились, глядя в ту сторону, откуда пришли — за уклон, в пустыню, которая огромной желтой лапой свернулась вокруг нагорья. Еще дальше песок, отражавший свет подобно слепящему белому экрану, отступал в тусклые волны поднимавшегося от земли горячего воздуха. С легким изумлением стрелок понял, что пустыня чуть не убила его. Из непривычной прохлады того места, где они с мальчиком стояли, она казалась безусловно грозной, но не гибельной.
Вернувшись к делу, они продолжили восхождение, то карабкаясь через беспорядочные нагромождения валунов, то чуть ли не ползком продвигаясь по плоским каменным скатам со сверкающими вкраплениями кварца и слюды. На ощупь камень был приятно теплым, определенно теплее, чем воздух. Под вечер стрелок расслышал слабый гром. Однако уходившая в небо горная цепь не давала увидеть идущий на той стороне дождь.
Когда тени начали наливаться лиловой синевой, путники устроили привал под бровкой каменного уступа. Закрепив попону вверху и внизу, стрелок соорудил нечто вроде односкатной лачуги. Они уселись у входа и стали смотреть в небо, разостлавшее над землей свой плащ. Джейк свесил ноги с обрыва. Сворачивая вечернюю самокрутку, стрелок не без юмора поглядывал на мальчика.
— Не ворочайся во сне, — сказал он, — не то можешь проснуться в пекле.
— Не буду, — серьезно ответил Джейк. — Мама говорит… — Он осекся.
— Что же она говорит?
— Что я сплю, как убитый, — закончил Джейк. Он посмотрел на стрелка, и тот увидел, что губы парнишки дрожат от усилий сдержать слезы.
— Почему я здесь? — спросил Джейк. — Почему я забыл все, что было раньше?
— Потому, что человек в черном притащил тебя сюда, — сказал стрелок. — А еще из-за Башни. Там, где стоит Башня, находится… что-то вроде силового нексуса. Во времени.
— Я этого не понимаю!
— Я тоже, — сказал стрелок. — Но ведь что-то происходило и раньше. Именно в мое время. «Мир сдвинулся с места», как говорится… говорилось. Но теперь он набрал скорость. Что-то случилось со временем.
Они сидели и молчали. Слабый, но резковатый ветерок покусывал их за ноги и где-то в расселине скалы глухо гудел:
— Вы откуда? — спросил Джейк.
— Из земли, которой больше нет. Тебе знакома Библия?
— Иисус и Моисей. Само собой.
Стрелок улыбнулся.
— Вот-вот. У моей родины было библейское имя — она звалась Новый Ханаан. Край молока и меда. Считалось, будто в библейском Ханаане рос такой крупный виноград, что одну кисть приходилось нести на шесте двоим. Такой мы, конечно, не выращивали, но земля наша была плодородной.
— Я знаю про Одиссея, — с заминкой сказал Джейк. — Он из Библии?
— Может быть, — ответил стрелок. — Нынче Писание утрачено — все, кроме тех отрывков, какие меня заставили заучить.
— Но другие…
— Нет других, — перебил стрелок. — Я последний.
Вставала тонкая ущербная луна. Прищурившись, она опустила пристальный взгляд к нагромождению скал, где сидели стрелок с мальчиком.
— Она была красивая? Ваша страна… ваша земля?
— Она была прекрасна, — рассеянно отозвался стрелок. — Поля, реки, утренние туманы. Впрочем, это всего-навсего внешние красоты. Так, бывало, говорила моя матушка… настоящая красота, говорила она, — лишь порядок, любовь и свет.
Джейк уклончиво хмыкнул.
