– Прости, Граф, не знаю, как так вышло, не иначе нечистый попутал, – повинился тот.
– Не сердитесь на него, – неожиданно заступился за парня Алексей. – Все тайное когда-нибудь становится явным, и то, что она узнала обо всем сейчас, возможно, даже к лучшему. Все случившееся больше убеждает меня, что судьбы не избежать, и если вам с Гесей суждено быть вместе, то так оно и будет.
– Ладно, – махнул рукой Дмитрий. – Иди уж, пока я тебе ничего не наговорил!
– Ага, – обрадованно улыбнулся Шматов. – Пойду я. Только, может, это, Хитрова прибрать надо?
– Не вздумай! С твоим счастьем, как пить дать попадешься и к жандармам угодишь. А что ты им можешь наплести, я даже думать не хочу!
– Можно у вас поинтересоваться, – неожиданно спросил Лиховцев, провожая глазами удаляющегося Федьку. – Отчего вы пытались свести меня с Гесей, раз уж она вам так нравится?
– Не знаю, – пожал плечами Будищев. – По-моему, вы ей больше подходите, и она с вами могла быть счастлива, как, впрочем, и вы с ней.
– Но я люблю Софью!
– Да и на здоровье!
– Нет, вы решительно неисправимы! Кстати, а что за певец Бернес? Никогда о таком не слышал.
– Он еще не родился.
– О, так он, как и вы, из будущего?
– Ага.
– Вы опять за свое! Впрочем, согласен, было бы крайне любопытно узнать, какое оно, это самое будущее?
– Знаешь, Леха, нам предстоит долгая дорога, и я, пожалуй, расскажу тебе о нем все, что знаю. Предупреждаю сразу, оно тебе может и не понравиться, во всяком случае, не все!
– Надеюсь, что Геся в дороге успокоится и тоже сможет слушать эти рассказы.
– Это ты к чему?
– Ну, может быть, при ней вы не станете развивать свои идеи о коротких подолах и легкости нравов?
– Ах, вот ты о чем, – засмеялся Дмитрий. – Ты отказываешься только потому, что не видел их сам. Уверяю, тебе бы понравилось!
Рыбинск – город, конечно, не маленький, но нельзя сказать, чтобы очень уж большой. Все друг друга знают, а если уж и не знакомы лично, то, во всяком случае, наслышаны. Поэтому известие о том, что земский врач Модест Петрович Батовский выдает замуж любимую дочь, всколыхнуло весь город. К тому же Софья Модестовна была барышней видной, и редко какое мужское сердце могло устоять перед ее красотой, а потому многие захотели взглянуть на свадьбу.
Вправду сказать, сначала венчание хотели отложить, ведь не прошло еще и полугода, как на войне погиб ее кузен – Николай Штерн. Но даже несчастные родители молодого человека воспротивились этой затее и заявили, что не желают мешать счастью своей любимой племянницы. Софи взамен взяла с них слово, что они непременно будут присутствовать на церемонии, и это условие было принято.
Всякому, кому посчастливилось увидеть Софью Модестовну в то знаменательное утро, наверняка показалось бы, что он увидел ангела, спустившегося с небес на грешную землю и осветившего ее своей красотой. Когда она вышла из кареты, сияя ослепительно белым атласом подвенечного платья, все ахнули и застыли в благоговейном молчании. Модест Петрович, одетый в свой самый лучший фрак, поспешил к дочери и подал ей руку, чтобы отвести в церковь. Вид его был сияющим, да и разве могло быть иначе, ведь любящий отец провожал к алтарю свою любимую дочь! Длинный шлейф несли красиво наряженные девочки из местной лютеранской общины, а самая маленькая из них с важным видом держала коробочку с кольцами.
Вся Пушкинская улица была запружена любопытными, и даже излюбленное место гуляния чистой публики – Карякинский сад – опустел, ибо все хотели хотя бы краем глаза увидеть происходящее торжество. Отец торжественно ввел невесту в кирху, и она, под громкие звуки, извлекаемые из стоящей в углу фисгармонии, двинулась к алтарю. Надо сказать, что инструмент, к несчастью, оказался расстроен и немного фальшивил, но разве эта мелочь могла испортить торжественность момента.
Все присутствующие тут же встали и почти благоговейно взирали, как Софья идет к своему избраннику. О, избранником такой замечательной барышни был поистине достойный человек! Август Карлович Штольц, весьма многообещающий инженер-путеец, был молод, красив и весьма не беден! Но самое главное, он был человек прогрессивных взглядов, а карьера его развивалась более чем успешно. Шутка ли, в его годы уже начальник дистанции! Так что всем было видно, что выбор мадемуазель Батовской был весьма удачен, и она согласилась составить счастье на редкость почтенному господину.
– Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, – громко провозгласил пастор, и все с благоговением прислушались к этим проникновенным словам[99].
Модест Петрович так расчувствовался, что не мог удержаться от слез, а Эрнестина Аркадьевна сияла так, будто это она выходила замуж.
– Согласна ли ты, Софья, принять в мужья Августа и любить его в горе и в радости, богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?
