– Как твоей милости угодно, – отвечал капрал и начал целиться из ружья. Несколько раз дым скрывал от глаз его девушку и державших ее изуверов. – Помоги, Господи! – сказал шепотом капрал и, выждав миг, когда дым пронесся несколько, спустил курок. Один из раскольников опустил руку девушки, схватился за грудь свою обеими руками и упал.
– Славно! молодец! – воскликнул Бурмистров. – Теперь постарайся попасть в другого.
Один из потешных подал ружье свое капралу.
– Ох, батюшки! – сказал он, вздохнув. – Душа не на месте! Рука-то проклятая дрожит.
– Стреляй, брат, скорее, не робей! – закричал Бурмистров.
Капрал, перекрестясь, начал целиться. Сердце Бурмистрова сильно билось, и все потешные смотрели с беспокойным ожиданием на первого своего стрелка.
Раздался выстрел, и другой раскольник, державший девушку, смертельно раненный, упал.
– Слава богу! – воскликнули в один голос потешные.
Девушка, бывшая почти в беспамятстве, побежала и остановилась на краю кровли той стороны дома, которая еще не была объята пламенем. Раскольники, смотревшие на небо и продолжавшие свое погребальное пение, не заметили движения девушки. Продолжая жалобно кричать, она глядела с кровли вниз. Горевшее здание было в два яруса и довольно высоко.
– Ребята! – закричал Бурмистров. – Поищите какого-нибудь широкого холста, на который ей можно было бы броситься. Скорее! Она без тогр убьется!
Потешные рассыпались по двору; некоторые побежали в избу привратника. Один из них увидел стрелецкое знамя, брошенное раскольниками подле насыпи, схватил его и закричал:
– Товарищи, нашел; за мной, скорее!
Подбежав к горевшему дому, потешные сорвали с древка и натянули стрелецкое знамя, которое было вдесятеро более нынешних.
– Бросься на знамя! – закричал Василий девушке.
Страх убиться несколько времени ее останавливал. В это время Андреев побежал к девушке и хотел ее остановить.
– Оглянись, оглянись, он тебя схватит! – воскликнул Бурмистров, и девушка, перекрестясь, бросилась на знамя.
Радостный крик потешных потряс воздух. Девушка после нескольких судорожных движений впала в глубокий обморок, и ее вынесли на знамени за ворота. Бурмистров с трудом привел ее в чувство. Посмотрев на себя и с ужасом увидев, что она еще в саване, девушка вскочила и сбросила с себя свою гробовую одежду.
– Посмотри-ка, красавица какая! – шепнул один из потешных другому. – Какой сарафан-то на ней знатный, никак шелковый.
– Нечего сказать, – отвечал другой, – умели же еретики ее нарядить. На этакую красоточку надели саван, словно на мертвеца!
Девушка была так слаба, что идти была не в силах. Ее опять положили на знамя и понесли с горы. Между тем яркое пламя обхватило уже все здание, и унылое пение раскольников, прерываемое по временам невнятными воплями и заглушаемое треском пылающих бревен, начало постепенно умолкать. Вскоре Василий с ротою достиг просеки и, пройдя ее, остановился для отдыха у известной читателям тропинки. Солнце уже закатилось, и вечерняя темнота покрыла небо. Отдаленное яркое зарево освещало красным сиянием верхи мрачных сосен. Вскоре после полуночи Бурмистров пришел в Ласточкино Гнездо и приказал потешным провести ночь в крестьянских избах. Потом, выслав из дома своей тетки холопов Лыскова, поместил он в верхней светлице спасенную им девушку, а сам решился ночевать в спальне, которую Мавра Савишна приготовила для его свадьбы. Долго еще сидел он у окна и смотрел с грустным чувством на зарево, расстилавшееся в отдалении над Чертовым Раздольем. Наконец зарево начало гаснуть и совершенно исчезло при сребристом сиянии месяца, который, выглянув из-за облака, отразился в зеркальной поверхности озера. Повсюду царствовала глубокая тишина, прерываемая по временам раздававшимся в лесу пением соловья.
«Боже мой, боже мой! – подумал Бурмистров, приведенный в умиление прелестною картиною природы и безмятежным спокойствием ночи. – До чего могут доводить людей суеверие и предрассудки!»
Наконец сон начал склонять Василия; он лег на постель и скоро заснул, с невольным ужасом и состраданием припоминая унылое пение раскольников, прощавшихся посреди огня с жизнию.
На другой день Василий узнал от спасенной им девушки, что она ехала с своим дядею, бедным городовым дворянином Сытиным, из Ярославля в Москву; что ночью раскольники на них напали на дороге, дядю ее убили, а ее увлекли в их жилище и что Андреев долго морил ее голодом и принудил наконец исполнить его волю и принять на себя звание священника устроенной им церкви.
– Господи боже мой! Что будет со мною? – говорила девушка, заливаясь слезами. – После смерти моих родителей дядюшка призрел меня. Злодеи убили второго отца моего! Теперь я сирота беспомощная! Где приклоню я голову?
– Успокойся, Ольга Андреевна! – сказал ей Бурмистров. – Бог не оставляет сирот.
