– Кто еще у вас в доме живет?
– Приказчик Ванька Кубышкин да работница, Лукерья.
– А еще кто? Чай, дети есть?
– Были – мальчик и девушка, да от родимца еще маленькие скончались.
– А нет ли еще кого в доме?
– Жила у нас крестница моего сожителя, Ольга Васильевна Иванова.
– Где ж она?
– Пропала, батюшка.
– Пропала? Как так? Давно ли?
– В стрелецкие бунты, отец мой.
– В бунты? Да кто тебе сказал, что были бунты?
– Слухом земля полнится! Да вот и соседа нашего стрельцы ограбили.
– Врешь ты! Не смей этого болтать. Бунта никакого не было. Не только говорить, и думать об этом не велено, а не то в Тайном приказе язык отрежут.
– Виновата, батюшка! Мне и невдомек, что бунтов не было. Мое дело женское.
– То-то женское. У бабы волос длинен, да ум короток, а язык и волосов длиннее!
– Длиннее, батюшка, длиннее! Как твоей милости угодно.
– А подана ли челобитная о пропаже?
– Не знаю, отец мой. Об этом у мужа спроси.
– Чего ты указываешь! Без тебя знаем, у кого спросить! А какова приметами крестница?
– Невдомек, батюшка. Волосы, кажись, рыжеватые, глаза иссера карие, рот как быть водится и нос как быть водится.
– Ну, ну, хорошо! Засвети-ка фонарь да ступай за мной.
– Куда? Зачем, отец мой!
– А тебе что за дело? Скорей поворачивайся!
Варвара Ивановна, дрожа, как в лихорадке, пошла в находившуюся на конце двора, подле огорода, поварню, достала огня и засветила фонарь. Лукерья, спавшая на полу, приподняла голову, поправила впросонках лежавшее у нее в головах толстое полено и снова заснула.
– Где лестница на чердак? – спросил приказчик. – Что глаза-то на меня уставила? Показывай лестницу!
Лаптева, едва передвигая ноги от ужаса, вошла с двора в сени и отперла дверь на чердак. Подходя по двору, приказчик закричал:
– Эй, вы! Не зевать! Двое встаньте у ворот. Никого не выпускайте и не впускайте! Ты, Сенька, встань у погреба, ты, Федька, у конюшни, а ты, Антипка, гляди, чтоб кто с двора через забор не перелез.
Войдя в сени вслед за Лаптевой и приблизясь к двери на чердак, приказчик продолжал:
– Ну, что ж стала? Ступай вперед да свети.
Лаптева, ни жива ни мертва, взошла на чердак. Приказчик, осмотрев все углы, сказал:
– Веди теперь на сеновал. Да нет ли еще у тебя горницы какой или чулана? Во всех ли я был?
– Во всех, батюшка!
Осмотрев сеновал, конюшню, сарай, погреб и кладовую, приказчик возвратился с Варварой Ивановной в ее светлицу. В погребе взял он мимоходом фляжку.
– Ну, прощай, хозяйка! За твое здоровье мы выпьем. Что в этой фляжке?
– Вишневка, отец мой!
– Ладно! Не поминай нас лихом! Да смотри, вперед не болтай пустого про бунты. Бунтов не было!
– Знаю теперь, батюшка, знаю! Какие бунты! Правда, не одна я про них болтаю, да все пустое, кормилец! Знать, кому-нибудь во сне нагрезилось.
– А зачем печь у вас сегодня топлена? – спросил приказчик, приложив руку к печи.
– Сегодня не топили, отец мой, а в воскресенье, по приказу его милости, объезжего. Погода была больно холодна.
– Знать, хорошо натопили. Тепла в избе на месяц будет. И теперь дотронуться нельзя до печки: словно накаленный утюг! В другой раз топи меньше. Прощай!
Приказчик ушел. Варвара Ивановна, проводив его, перекрестилась. Не успела она сесть на скамью и поставить фонарь на стол, как шум шагов послышался на лестнице и заставил ее опять вскочить. Вошел Лаптев.
– Что ты, жена? – воскликнул он, взглянув на Варвару Ивановну, – здорова ли? А фонарь на столе зачем? Разве нет свеч? Да уж пора и огонь гасить, а то, пожалуй, нагрянет решеточный, как снег на голову!
– Сейчас ушел отсюда решеточный. Напугал меня до смерти! Весь дом обыскивал.
– Как так?
Выслушав подробное донесение, Лаптев похвалил жену за ее благоразумие. Она, между прочим, сказала ему, что скрыла Наталью на сеновале от поисков.
– Что ж ты за ней не сходишь? Я думаю, бедняжка перепугалась? Сходи за ней скорее!
Поправив тускло горевшую лампаду и взяв фонарь, Варвара Ивановна отправилась на сеновал. Возвратясь оттуда через несколько времени, она сказала:
– Наталья Петровна на сене уснула. Таково-то спит сладко, что мне ее разбудить было жалко!
– Вот вздор какой! Неужто ее на всю ночь оставить на сеновале?
– А что ж, Андрей Матвеич, погода теплая. Пусть ее поспит еще хоть немножко. Как сами станем ложиться, так можно будет ее тогда разбудить; а теперь, право, ее жалко тревожить!
– Ну хорошо, пусть будет по-твоему. Только диво: как могла она заснуть при таком страхе. Решеточный-то недавно ушел?
– Только что пред тобой вышел.
– Диво, да и только! Вот, подумаешь, спокойная-то совесть. Беда над головой у бедняжки, а она спит себе, словно младенец!
При словах «спокойная совесть» Лаптева тяжело вздохнула.
– Знаешь ли что, жена? – продолжал Лаптев. – Ведь матушку-то Натальи Петровны выручили!
– Как! Кто выручил?
