– Однако кажется, что какие-то письма пришли от Гуниады к здешним панам, – понижая голос, добавил доверчиво гость, который, не смея сесть, стоял в униженной позе. – Венгры достаточно хотят мира. Война всех утомила, казна исчерпалась… Короля вызывают в Польшу, возможно, он будет вынужден туда поехать, потому что в Польше беспорядки. Казна также исчерпана, потому что молодой господин разбрасывает по-королевски, а прежде чем города заплатят установленный налог…
Аркадиуш задержался, желая добиться какого-нибудь ответа от кардинала; но глаза у Цезарини были опущены, рукой он перебирал по столу и казался таким равнодушным, словно это дело его ничуть не интересовало. Грек, который решил его расспросить, не остановился на первой попытке.
– Вашему преподобию приписывают, что хотели новой экспедиции и разгрома турок. Что же будет, если дойдёт до мира? Смешался бы весь порядок и приготовления пошли в никуда. Жаль!
Спрошенный кардинал даже не посмотрел на грека, но, глядя на стену, ответил:
– Те, кто приписывает мне, что я желаю войны, не ошибаются… дитя моё. Я бы на самом деле предпочёл видеть турок, выбитыми из Европы… но даже заключённый мир никогда не вечен. Что теперь говорить о недостигнутом? Я ничего не знаю…
Обескураженный Аркадиуш вздохнул и обратился к Ласоцкому, который молча стоял вдалеке.
– Отец, – сказал он, – вы, кто всё знает, должно быть, уже об этом слышали?
– Я был занят экспедированием бумаг в Польшу, – отчеканил Ласоцкий, – никого не видел.
– Гонцы прибыли, потому что я их сам видел, – прибавил Аркадиуш.
– Значит, это незамедлительно выяснится, – закончил декан.
Разочарованному греку не оставалось уже ничего другого, кроме как сменить тему разговора. Он перевёл его на нейтральный предмет и, постоянно следя глазами за кардиналом и деканом, ничего не добившись от них, должен был уйти.
Цезарини в этот вечер, под предлогом болезни, не вышел в покои к королю. Не хотел даже показать излишнего любопытства, беспокойства и поспешности.
Новость о прибывших письмах разошлась уже по всему двору, а Цезарини не подал признака жизни. Ласоцкий слушал, ничего не говоря.
Одним из первых узнал о предполагаемом и наполовину уже заключённом сильным Гуниады перемирии Грегор из Санока.
Для него эта новость была очень благоприятной. Он боялся экспедиции против турок, на которую возлагали такие большие надежды… он с радостью бы увидел короля в Польше. Надежда на перемирие обрадовала его, боялся только влияния кардинала и жажды войны Владислава, и дрожал от беспокойства.
В этот день он раньше, чем обычно, пошёл в королевскую спальню, так хотел с ним увидиться. Короля там ещё не было, несмотря на то, что было время, когда король обычно ложился. Не скоро послышались его быстрые шаги и оживлённый разговор с сопровождающим его Гратусом Тарновским.
Король вошёл неспокойный и унылый. На пороге он попрощался с товарищем и, увидев Грегора, направился прямо к нему. Он был бледный и взволнованный.
– Ты знаешь! – воскликнул он. – Ты слышал! Гуниады заключил мир с турками.
Он заломил руки.
– Все наши самые прекрасные надежды брошены в грязь!
Никогда в другой раз не будет уже такой возможности уничтожить мощь нехристей! Стремления кардинала, усилия Палеолога, обещана помощь всех христианских государей. И воевода Семиградский, мой лучший вождь, этот настоящий герой ведёт нас к тому унизительному договору с этим жестоким разбойником. К трактатам с неверными! Стыд и позор!
Этот выкрик магистр выслушал спокойно и, дав королю остыть, медленно начал:
– Я в этом не вижу ничего такого для нас неудачного и, упаси Боже, позорного. Я бы скорее радовался такому концу, если условия мира выгодные.
– Любой мир теперь – погибель и позор! – прервал король. – Вся Европа обратила на нас глаза и на меня возлагает надежды. Могу ли я подвести ожидания и оказаться малодушным?
Грегор немного помолчал.
– Мой король, – сказал он, специально затягивая с ответом, – вы слишком порывисто это всё принимаете. Вся Европа кормит вас обещаниями, хвалебными письмами и лестью и за вашу кровь даёт красивые слова. Где же эта обещанная подмога и эти обещанные денежные субсидии? Прислали нам гостку бродяг, которых стыдно держать в лагере, и скрывать их было нужно. Поляки и венгры одни сражались. О немецких и итальянских крестоносцах нечего вспоминать… На будущую экспедицию не дадут больше.
– Ты ошибаешься, – прервал король.
– Дай Бог, чтобы ошибался, – сказал Грегор. – Нескольколетний мир дал бы время уладить польские дела, постепенно и сильно приготовиться к окончательному походу.
Гуниады – муж отважный, внимательный, осведомлённый о силе, с которой мы должны сражаться… Кардинал наверняка будет подстрекать к войне, я в своей совести советую мир и молюсь за вас… если он будет справедливый и достойный… не отталкивайте его.
Он сложил руки, в которых держал книжку с молитвами, и стоял так перед королём, глядя ему в глаза.
Владислав казался слегка взволнованным, но вскоре к нему вернулось настроение, с которым пришёл, тоска по славе, по войне, по тому рыцарскому ореолу, которого желал.
