Местный ксендз, у которого было тут много знакомых, расспрашивал со всех сторон и везде ему повторяли то же самое: что императрицу Барбару по приказу мужа заперли в башне, оставив при ней только нескольких слуг. Из более значительных особ, имеено чехов, которые её сопровождали, несколько или человек двадцать посадили в темницу. Грегор догадался, что та же судьба могла встретить и деятельного Бедрика. Поэтому нечего было ждать и он должен был спасать себя сам, думать о себе.
Ксендз, с которым он разговаривал, видя на нём духовную одежду, и убедившись из разговора, что был католиком, как путника пригласил его к себе, предлагая ему гостеприимство.
Грегор, не признаваясь, что хочет возвратиться в Польшу, должен был поведать, что едет в Силезию.
Тогда они пошли вместе к очень убогому приюту, который занимал там последний католический священник. Он жаловался на суровость и преследование гуситов, на плачевное состояние страны, но переносил своё мученичество терпеливо, надеясь, что Бог наконец сжалится над несчастными чехами.
Приём был такой же скромный, как хозяин и его хата. Грегор вздохнул, думая, что сможет там безопасно остаться. Уходить ночью и даже завтра утром казалось ему неправильным, за теми, что сопутствовали императрице, внимательно следили, а кто-нибудь из свиты Сигизмунда мог его узнать и указать.
Несмотря на позднюю пору, разговор за лампадой и пивом ещё продолжался, когда в дверь постучали, и императорский придворный, которого легко можно было узнать по костюму, вошёл в избу.
– Наш господин, Сигизмунд, умирает, – воскликнул он, – эту ночь, наверное, не переживёт. Все духовные особы собираются около умирающего для чтения молитв и отдачи ему последних почестей. Идите и вы. Наденьте обрядовое одеяние.
Император хочет, чтобы в его последние часы присутствовало как можно больше особ.
Тут прибывший повернулся к сидящему Грегору из Санока.
– По одеянию вижу, что и вы духовое лицо.
– Да, но я чужак тут, путник…
– Католик среди католиков везде свой, у вас есть обязанность и вы должны отдать последние почести христианскому императору и королю Римскому.
– У меня нет облачения, – ответил Грегор.
– Здесь у местного священника найдётся, – настаивал придворный. – У меня есть поручение привести всех священников в замок… Пойдёте с нами.
Пойманный таким образом Грегор, хотя очень боялся, как бы его не узнали, не смел отпираться, не желая подпасть под подозрение. Священник также давал ему знаки и заверял, что стихарь, комжу или капу для него найдёт. Придворный торопил. Должны были как можно скорее одеться и идти с ним в замок.
Тем временем наступила ночь.
На сером фоне осеннего неба чёрный замок с горящими с окнами издалека уже выглядел будто гигантский катафалк. Брамы, дворы, сени, всё было полно людей, рыцарства, придворных, челяди, вооружённой стражи, карет и коней.
Придворный императора, который привёл священника и и Грегора из Санока, обеспечил им проход и ввёл сначала в большие сени, двери которых, открытые настеж, вели в просторную сводчатую комнату.
Величественное и дивное зрелище ударило им в глаза.
Император Сигизмунд, едва сюда прибыв и чувствуя себя всё более слабым, позвал лекаря, сурово ему приказав сказать, как долго он мог прожить. Исповедник и они не скрывали от него, что ночь не проживёт.
Тогда приказал император одеть его так, как должен быть одетым для могилы. Надели на него имераторско-капелланское облачение, корону на голову, дали в руки скипетр и державу, покрыли плащём и посадили в зале на трон.
Хотел умирать в присутствии людей, чтобы показать мужество. На короне он приказал поместить зелёный венец.
Но скипетр и держава для его слабых рук были слишком тяжелы, поставили их так, чтобы держать их было не нужно.
Под тяжестью короны сгиналась голова, но той забрать у себя не позволил.
При свете факелов, которые держали стоящие каморники, уже видно было лицо, покрывающееся трупной бледностью, среди которой глаза ещё иногда блестели из-под тяжело поднимающихся век.
Он ещё жил… Лёгкая дрожь головы, незначительное движение одежды и покрывал, которые укутывали ноги, одновременно выдавали страдание и жизнь.
Словно в этот последний час картины всей жизни проходили перед ним и затрагивали его воспоминаниями, видна была колышаяся борода, сжимающиеся уста, хмурящийся лоб.
Канцлер Шлик, зять Альбрехт стояли уже рядом с ним, дочка Эльза, плача, стояла на коленях у его ног, держа в заломленных руках чётки.
Расставленное поблизости духовенство тихо читало молитвы, поглядывая на умирающего Сигизмунда, невозмутимого, гордого, спокойно борящегося со смертью.
Гнетущая тишина царила в зале, воздухом которой тяжело было дышать. Запах восковых факелов, лекарств, которыми поили Сигизмунда, кадил и испарения стольких собравшихся людей делали его невыносимым.
По приказу императора в залу по очереди впускали проталкивающихся и любопытных людей: хотел, чтобы его видели.
– Пусть знают, как умирает император! – шепнул он Шлику.
