Стремглав к обрыву полностью

– Ай-яй-яй, – пропел он счастливым голосом, – подумать только, а я и не догадывался…

– В июне сорок третьего, – сказала мне Сельма, тоже прослезившись, – почти восемь лет назад. Я была совсем дурочкой, только школу кончила.

Я не вынесла этого наплыва чувств – и наконец расплакалась.

Чуть позже мы с Сельмой доехали на метро до 116-й улицы, чтобы обойти дома на боковых улочках между Бродвеем и Риверсайд-драйв, где сдавались комнаты.

В толпе студентов я подсознательно искала глазами Дэвида, и несколько раз мне показалось, что я вижу его согнувшуюся от ветра фигуру; я ускоряла шаг, но через несколько секунд по отчаянному пыхтению Сельмы понимала, что ей не угнаться за мной, да и молодой человек впереди – вовсе не Дэвид. Я не знала, в каком из многочисленных корпусов он может находиться, есть ли у него вообще сегодня занятия, и уверяла себя, что веду себя глупо и что у меня нет ни малейшего шанса его встретить. Но желание увидеть его пересиливало доводы рассудка, и я в тот день так же искала его на улицах Нью-Йорка, как и несколько лет спустя, когда он уехал в Калифорнию.

Мы обошли около дюжины домов. Сельма возмущалась состоянием большинства из них, но я не приходила в негодование из-за отваливающейся штукатурки или ржавых труб: я еще слишком хорошо помнила, в каких условиях жила всю жизнь.

Дом на 112-й улице выглядел вполне прилично. На мраморном полу в вестибюле, хоть и грязном, все же не валялись использованные салфетки и бумажки от конфет, а лифт был почти новый и мало походил на те жуткие скрежещущие развалюхи, в которых нам пришлось немало поездить в тот день.

Забавный тощий человечек провел нас наверх и объяснил, что сейчас трудно найти комнату, потому что до выпускных экзаменов еще две недели, но у него случайно есть одна. Девушка, которая жила на третьем этаже и училась на специалиста по литературе, летала на Рождество в Гавану, чтобы сделать аборт, а потом заболела, и неделю назад ее на носилках отправили в больницу Св. Луки – к моему сведению, совсем рядом, очень удобно. Сельма за моей спиной проворчала что-то неодобрительное, но я сделала вид, что не слышу. Мне хватало реальных проблем, и я не могла идти на поводу у предрассудков и принимать во внимание несчастную судьбу моей предшественницы.

– Сколько вы за нее хотите?

– Меньше, чем за другие. Девять пятьдесят.

– Почему меньше?

– Вы же понимаете, – заговорщицки ухмыльнулся он, – надо кое-что учитывать. Я вам скажу – многие не хотят в ней жить, люди суеверны. Как только узнают, что там произошло, разворачиваются и уходят. Даже не поднимаются посмотреть.

– А вам не приходило в голову, что можно не рассказывать? – спросила я, когда двери лифта открылись и мы вышли на площадку. Он обиделся и молча постучал в дверь третьей квартиры.

– Привереды, – проворчал он, пожав плечами, – изнутри закрывать не разрешается, так я, видите ли, должен стучать.

Очко в их пользу.

– Скажите, а сколько платили за комнату до того случая? Он невозмутимо повернулся ко мне:

– Девять долларов пятьдесят центов. Добрый день, мисс Баум. Я бы хотел показать этой молодой особе свободную комнату, если не возражаете, – обратился он к высокой девушке в джинсах, открывшей дверь.

– Проходите, – ответила она, разглядывая меня, – только, пожалуйста, снимите туфли. Я натираю полы, мастика еще не подсохла, и от каблуков останутся царапины.

– Конечно, – сказала я. – Разувшись, взглянула на Сельму: одобряет ли она такое начало. Но она, согнувшись и громко сопя, тоже принялась разуваться.

– Я лучше подожду здесь, – сказал человечек. – Не уверен, что мои носки достаточно чисты для вашего пола.

– И я не уверена, – спокойно ответила девушка, широко открыв дверь, чтобы мы с Сельмой могли войти в квартиру.

– Не отпугните неосторожным высказыванием этих милых девушек, мисс Баум, – сказал он ей.

– Не смешно, – холодно бросила она и закрыла дверь.

Я словно попала в другой мир. Приятный запах мастики в большой прихожей, куда мы осторожно вступили; яркие желтые обои; безукоризненная чистота; репродукции на стенах – ничего особенного: обычные городские пейзажи Утрилло, детский портрет Риберы, афиша Тулуз-Лотрека. Но после убогих меблирашек создавалось впечатление, что я оказалась в квартире, обитатели которой высоко ценят уют, чистоту и порядок во всем. На стене висел написанный от руки плакат в цветочной рамке:

По-видимому, мои собственные ощущения от этой квартиры были следствием точно рассчитанного эффекта. Я рассмеялась:

– Именно об этом я и подумала, когда вошла сюда. Похоже, я произнесла волшебные слова. Ее холодно вежливое отношение сменилось на дружески-участливое, она принялась подробно рассказывать мне о квартире и показала свободную комнату. Сельма молча ковыляла за нами.