А что ж сказать Степану? Сказать: уйди? Несправедливо. Неверно, потому что именно с Турановым он может развернуться в полную силу. Ведь он работник. Взять по чести, так нынешнему нашему председателю, где бы, в каких климатических зонах ни пришлось ему работать, бедолаге, памятник ему, сердешному, надо ставить за то, что делает он при нынешнем положении в сельском хозяйстве. И за взбрыки климата стоит он на руководящем коврике, несет, так сказать, персональную ответственность, и перед колхозником предстает во весь рост, когда перечисляют, что еще не сделано, и в семье он редкий и совсем не активный гость, и детей видит, почитай, только в постели, когда они спят. Когда-то напишет, наверняка, дошлый композитор что-либо вроде оды председателю колхоза, и это будет правильно, потому что хорошего председателя можно ставить потом на любую работу с людьми и везде он справится, потянет любой воз.
Думал обо всем этом Николай, глядя на кургузые толстые пальцы Куренного, успокоившиеся на столе, и вспоминал давнюю уже историю с механиком Курашовым. Когда спорили, как с ним быть, председатель, как казалось тогда Николаю, крутил излишне. Уже Рокотов в злость входил, а Степан на своем стоял. И прав оказался, потому что вечером того же дня пришел Курашов домой к Николаю, сел рядом на крыльцо, покашлял дипломатично, сказал, глядя куда-то в сторону:
— Ты вот что, Ляксеич, извиняй… То не я, понимаешь, то водка проклятая. А сына, понимаешь, отматюкал… Да. Я, ежли сказать прямо, всю жизню в селе, сам знаешь. И слова, что варнякал при тебе, — глупые, понимаешь… Про то и сказать пришел.
— Да пустое, — сказал Николай, — пустое… Ты вот не ко мне, а до инженера шел бы. Я ж простой шофер, не начальство… За чем шел, то и получил. Мое дело — баранка.
Курашов глянул хитровато:
— Ладно тебе… Инженер-то молодой. Нехай себе думает, как знает. А ты свой. Ежли б чужой — дело другое. А про тебя и разговору не надо. Инженеру-то, может, завтра дорога в дальнее село аль в город куда, а нам с тобою тут до скончанья. Не то чтоб боялся я тебя, хоть про язык твой острый много балакают, а все про то думаю, что в трудную минуту к тебе идти. Одним словом, свой ты, потому и не хочу, чтоб разное про меня думал.
И получилось, что из всех из них троих, споривших о судьбе Курашова, оказался правым председатель, углядевший в механике человека более преданного селу, чем казалось Николаю.
— Ну, так что скажешь? — Куренной все еще ждал ответа, хотя уже наверняка заранее знал его, потому что общались они уже не первый год, определились с характерами друг друга, и Николай часто задумывался про то, что, может, и зря он отбивался от всех должностей. Рядом с Куренным, глядишь, и больше толку бы для дела, а то все вокруг него разный народец вьется, который иной раз и председателя сбивает под маркой доброжелательных советов. Да только оставалось одно: по нынешним временам с такой грамотешкой идти в руководители просто нечестно. Потому и стоял на своем.
— А что я тебе скажу, Степан Андреевич? Коли чуешь, что не в полную силу работать будешь — уходи. Пожалеют про тебя многие, да и я тоже, а все ж уходи. Вот тебе и сказ мой.
— Та-ак, — сказал Куренной, — значит, слово твое такое? А я про другое думал. Ну да ладно. А может, все еще по-старому будет? По-привычному? А? Это ж Туранов такое задумал, что и в стране, глядишь, нету. Чтоб целый колхозище отдавать заводу в подсобное? Может, Москва это дело и остановит?
— Не остановит, — задумчиво сказал Николай. — По сельскому вопросу уже во как пора решать. До горла уже подступило. Может, и не так надобно, чтоб колхозы заводам раздавать, но пробовать требуется. А ну как выйдет полезным видом? А к земле человека, пока не поздно, вертать надо.
Куренной ссутулился, плечи его будто обвисли:
— Обиды за слова твои не держу. Не знал бы тебя — подумал наверняка: во как человек меняется! Тебя знаю, потому сердца на твои слова не держу. Значит, надо ехать в район и разговор вести. Без места не оставят, это точно. После «Рассвета» я где хошь работать смогу.
— А не жалко бросать?
— Жалко. С Турановым нам двоим на одном клочке земли тесновато будет. Сам думал про это, только признаваться не хотел. А, да ты не гляди на меня, будто я такой уж самый что ни на есть конченый человек. Все понимаю: и как думаешь про меня, и что на уме… Ладно. Так ты что ко мне? А, бумага? Так давай.
— Вон, у тебя на столе лежит.
Куренной черкнул не глядя. Протягивая накладную, сказал:
— А у тебя тут тоже не сладко будет. Это ж ведь только я тебя по уму понимал. А для Туранова ты просто шоферюга. У него таких, как ты, тысячи. Он ведь с ними советов не держит, он, как дивизионный генерал, полки в дело кидает. Так что гляди.
— А мне что глядеть? Работы хватит. Я ж ведь все могу: и за рулем, и на комбайне, и в слесарке, и по столярному делу А нет — так и в скотники пойду. Для рук завсегда сыщется, так что про себя подумай, Степан Андреевич. А по-хорошему, не дрыгался бы ты. Ну лишишься поста своего руководящего, так ты ж институт кончил, ты ж рядовым специалистом пойдешь — и кум королю.
