Штерн и Лапин замерли в боевых стойках, изготовившись к драке. Они сохраняли равновесие лучше, чем их противник. Ханыга, выкуренный из телефонной будки, прижался к стене и моргал мутными глазками. Под его пшеничными, вросшими в нос усами поблескивала желтая коронка. Серая кепка лежала на земле: кто-то из товарищей уже успел приложиться к его физиономии. Я подошел к магнитофону, уменьшил громкость и отнес на безопасное расстояние.
– Зачем ты нагнетаешь ядерную обстановку? – спросил Женька Штерн и вынул из кармана ножик с выбрасывающимся лезвием, который я дал ему на сегодня поносить.
Я знал, что финка сломана и Штерн вынул нож лишь для устрашения.
Мужик стоял, рассматривая свою размокшую обувь. Поискал в кармане мелочь и снова двинулся к телефону. Чуть не наступил ногой на свою кепку. Разозлившись, достал из кармана плаща бутылку розового портвейна. Разбил ее об угол здания и со значением направил на нас горлышко с хищными осколками.
Мы зарычали и начали постепенно сужать круг. Мужик двинулся в сторону Штерна, но тот напугал его пронзительностью свиста. Хмырь не ожидал такого резкого звука, отпрянул к зданию, но в последний момент конвульсивно дернулся и всадил стеклянную «розочку» прямо в горло Сашуку. Для верности повернул ее, выдернул, отбросил в сторону и ринулся к автобусной остановке. Мы вместе с Женькой побежали за ним, скользя по образовавшейся гололедице, но тут же вернулись на крики женщин.
Сашук лежал, свернувшись на асфальте, и хрипел что-то угрожающее. Мэри окунулась в истерику, колотила худыми кулачками о стекла будки и бормотала невнятицу. Ворона помогла мне перемотать Сашуку горло своим длиннющим вязаным шарфом. Мы вместе со Штерном потащили его к ней домой – Воронин отчим был медицинским работником. Она обогнала нас, добежала до квартиры, и когда мы донесли ношу до подъезда, дядя Витя уже ждал внизу.
Мы подняли Сашука на четвертый этаж. Тот уже был без сознания. Сняв окровавленный шарф с шеи, я заметил, что он, почти умирающий, успел прокусить и порвать шерстяную вязку в двух местах.
Трамвайные рельсы блестели под фонарями. Из-за дощатой тьмы, клубившейся по обочинам, пути казались бесконечной прямой аллеей, идущей то в гору, то с горы. Где-то далеко лаяли недобрые собаки. Камни между шпалами, намертво примерзшие к грунту, скрипели, соскальзывая с подошв. Мы шли к первой городской клинике, куда должны были отвезти Сашука. Мэри продолжала хныкать, мне почему-то казалось, что она чрезмерно трагична и просто использует свою слабость. Я стыдился подобных мыслей, потому что с каждой минутой эта девушка нравилась мне все больше. Я начинал понимать, что рифма «любовь» и «кровь» появилась в родном языке не случайно. Что форс-мажорные обстоятельства, в которые мы попали, дают нам шанс на свободу, и мы можем ею воспользоваться.
Штерн вернул меня на землю напоминанием, что завтра мы должны принести Еловикову и Козлову три бутылки водки. Нас ожидали разборки с мордобоем за зданием школы. Мы платили оброк местным блатным уже около года и никак не находили способа избавления. История с Сашуком могла помочь и здесь: оттянуть час расплаты.
В больнице сказали, что Сашука привезли в состоянии клинической смерти и сейчас он находится в реанимации. Возвращаясь домой, мы с Женькой решили расспросить его, что он чувствовал, находясь на том свете. Мэри не нравилась обыденность наших интонаций, но рыдать она перестала. Мне удалось поцеловать ее холодные щеки и лоб, когда мы прощались у ее сумрачного подъезда. Я помню незнакомое еще возбуждение бессонной ночи, безнаказанности и самоуправства, которое дает мимолетное соприкосновение со смертью. Когда я вернулся домой, то долго сидел в кресле, положив на колени свои руки. Я смотрел на голубые кровеносные сосуды, пока за окном поднималось солнце.
Недели через две Сашук попросил березового сока. За время пребывания в больнице он не капризничал, писал письма, где жаловался, что отлежал спину. «Моя спина – сволочь», – писал Сашук, и мы радовались тому, что он не изменился. Он с удовольствием описывал соседей по реанимации – рядом с ним лежали три жертвы мотоциклетной катастрофы. Мужчина, на которого он, придя в сознание, блеванул кровью, умер. Сашук писал, что рад его уходу: тот был очень вшивым. Мы передали другу книгу про Незнайку на Луне – он ликовал и благодарил: «Незнайка» оказался его «библией».
А еще Сашук писал, что его очаровало действие морфия. С его помощью он смог уже несколько раз увидеть хаос зарождения собственной жизни, возвращаясь в далекое прошлое. Сашук советовал нам это лекарство. «Это еще приятнее портвейна», – утверждал он с видом знатока.
Со Штерном мы договорились встретиться около отсырелого киоска Союзпечати на остановке «Южная». Было пасмурное воскресное утро, обещающее распогодиться. Вдоль бордюра еще лежали сколотые ледышки и грязная снежная крупа, так что вести велосипед нужно было осторожно.
