– Дай попрощаться с невестой, – сказал я водиле и протянул ему три рубля.
Он понимающе кивнул, вышел из машины и встал поодаль. Ключ зажигания торчал в замке, мотор работал. За окном клубился сорокаградусный мороз. Окна машины покрылись лохматыми узорами. Алена была в белой шубке, как Снегурочка. Я стянул с одной ее ноги теплые шерстяные колготки и посадил к себе на колени. Мы сидели лицом к лицу, она уставилась на меня глазами, полными ужаса и надежды.
– Я люблю тебя, – сказал я ей в оправдание за свое низменное поведение.
За окном шумел аэропорт, люди тащили сумки и чемоданы. Кто-то постучал пальцами по кузову автомобиля. Громкоговоритель надрывался, повторяя мое имя. Я кончил, поцеловал девушку на прощание и побежал на посадку. Таксист пообещал доставить Алену до дома.
Профессиональным свидетелем на свадьбах я проработал года три. Друзья женились в массовом порядке. Меня это веяние почему-то не затронуло. У Штернов родилась девочка, но Женька вскоре загулял, и жена переехала к родителям в Новосибирск. Оказавшись в городе, я приехал к ней, чтоб успокоить. По словам Ларисы, он нашел себе брюнетку.
– В очках? – спросил я, зная его пристрастия.
– В очках, – сказала Лариса и мстительно сжала губы. – Как у вас с Аленой? – поинтересовалась она после выкуренной сигареты.
Я вспомнил, что она звонила весной. Взволнованно дыша в трубку, Алена сообщила, что к Штерну сегодня приходили Карманов с Одинцовым. Чуваки поддали и принялись прыгать с балкона на ветки соседнего дерева. Первым прыгнул Одинцов и сломал себе руку. Помолчав, Алена добавила:
– Я не беременна, не переживай.
Я представил себе, как Одинцов лежит на асфальтовой дорожке в Инвалидном городке, у перехода трещат трещотки для слепых, греются на солнышке старички и старушки. Мне стало так смешно, что последнее ее сообщение я пропустил мимо ушей.
В полночь я сидел в ментовке на Ленина десять и с любопытством рассматривал старшего лейтенанта МВД. Он был татарской наружности, в возрасте, что само по себе интересно. Мундир мятый, морда красная, глаза хитрые. Записывая мои показания в протокол, лейтенант часто поднимал глаза, как бы оценивая значимость вопроса и ответа. Ему тоже было интересно со мной. Я излучал счастье и не мог этого скрыть. Счастье было беспричинным.
– И вы хотите сказать, что в
– В какой
– Ну, – вытягивал он. – Все-таки известные люди…
– И что? По-вашему, от своей известности они должны пить?
– Ну зачем так сразу, – соглашался он. – Зачем пить много? Выпить можно по праздникам. С горя можно выпить. Ну, вы меня понимаете…
В клетке за стеной бился окровавленный Савенко. Часа два назад Леня Гибнер разбил ему голову пустой бутылкой из-под кубинского рома. Мужчины продолжили драку в коридоре, заляпав кровавыми отпечатками стены и одежду комсомолки Люды Гулько. Мерзость насилия Люда восприняла хладнокровно. Сразу же позвонила подруге и попросила помочь убраться в квартире. Она понимала, что рано или поздно это все пройдет. Все проходит. Как в песне Шуфутинского.
Это была уже не первая драка из-за этой скромной и в некоторой степени неприступной дамы. Она не была в этом виновата. Просто сегодня Люда оказалась единственной женщиной в шумной мужской компании. Миновать скандала было невозможно.
Мы тайно любили друг друга. В ближайшем будущем она должна была выйти замуж, но напоследок хотела насладиться свободой. Ребятам было негде выпить. Что им наши тонкости?
Я жил вдвоем с одним художником, Игорем Фартуковым, рисующим парадоксальную графику. Развитой социализм загнивал, и Фартуков с желчностью высмеивал его пороки. Мы любили пьесы Горина и басни Кривина, хотя я с симпатией посматривал и на стихи добродушного Глазкова. Вместе с Игорем мы сделали рукописную книгу для одного знакомого ребенка. Я написал стишки, а Фартуков нарисовал иллюстрации.
Штерн ревновал. Он говорил, что художника надо отравить и набить сеном. В тот день Игорь почему-то ночевал в общежитии. Тут они и нагрянули. Савенко, Лапин, Гибнер и малознакомый чувак по фамилии Павлов.
Они сели на кухне, уставив стол пиратскими бутылками, и стали развязно пить, плотоядно разглядывая формы комсомолки Гулько. Я сидел с ними, обмениваясь понимающими взглядами с Людочкой. Я не сожалел, что не смогу остаться с ней наедине. Мне нравилось любое происходящее, лишь бы что-то происходило. Той весной в меня вселилось бодрое, жизнеутверждающее настроение. Из форточек залетал ветер, который я считал попутным. Впереди что-то брезжило.
И тут Леня Гибнер с размаху дал бутылкой по кумполу боксера Савенко. Отличник, застенчивый ботаник вломил тертому парню из Магадана. Тертый парень откинулся на стуле и ошалело посмотрел на раскрасневшегося Леню. По его лицу многочисленными ручьями потекла кровь. Савенко вытер ее рукавом рубахи, продолжая вопросительно глядеть по сторонам. Я поставил перед ним кастрюлю, Лапин принес из ванной эмалированный тазик.
