Стрижи полностью

Хромому прижгли его рану, которую он теперь в шутку называет noli me tangere[22], и прописали те же антибиотики, что и в прошлый раз. Я поинтересовался диагнозом. Он молча пожал плечами. А может, спросил я, следовало взять небольшой фрагмент пораженных тканей и отдать на анализ? Нет, он даже слышать ни о чем таком не желал. Он сыт по горло тоскливыми ожиданиями, уколами, разрезами и белыми халатами. И мечтает только об одном – чтобы побыстрее затянулась дыра, побыстрее и любым способом. Но Хромой, конечно же, не мог не позубоскалить, описывая, как лежал на кушетке и видел поднимавшийся от собственного торса дым. А врач дул на рану, словно доисторический человек, который пытается разжечь огонь.

Хромой считает, что его наградили живописным шрамом. Я тут же напомнил ему о другом шраме, о том, что наверняка остался на спине у нашего бывшего приятеля Начо. И рассказал Хромому, как накануне восстанавливал в памяти драку с латиносами, случившуюся тридцать с лишним лет назад на празднике Сан Исидро. Потом признался, что так до конца и не понял, с чего завязалась свара, в результате которой и Начо, и все мы могли угодить на кладбище. Как я и догадывался, причиной было чисто мужское соперничество. Хромой на большой скорости врезался в машину латиноса, а тот, видимо, решил, что тем самым было унижено его мужское достоинство – да еще на глазах у товарищей, а возможно, и в присутствии девушки, которая ему нравилась. Задетый за живое парень поджидал Хромого у выхода. Они обменялись взглядами и оскорблениями. В ход пошли кулаки, а в спине у Начо оказался нож. Вот и все.

Хромой, набив рот анчоусами, высказал предположение, что Начо вспоминает нас всякий раз, когда чешет спину.

Я спросил, знает ли он что-нибудь о нем.

– Почти ничего, только то, что он работал в консалтинговой фирме, женился и развелся. Обычное дело.

Сегодня утром на уроке я повторил вчерашние рассуждения Хромого о насилии. Изложил их, само собой разумеется, в форме вопросов или приписал придуманным мною по ходу дела мыслителям и интеллектуалам. Не хочу, чтобы ученики потом сообщали дома, что их учитель считает так-то и так-то.

Странный учитель. Несколько лет тому назад, идя по коридору, я услышал, что за моей спиной именно так назвал меня шепотом нежный юный голос.

Тезис о естественных корнях насилия возражений ни у кого не вызвал.

– Как сказал Браун, – это имя совершенно случайно пришло мне на ум, – насилие не является исключительным свойством рода человеческого.

Соглашаясь с этим утверждением, ученики тотчас привели в пример акул, леопардов и множество других хищников. Девочки вспомнили пауков и богомолов, чьи самки сильнее самцов. Так же все дружно сошлись во мнении, что хищник, каким бы кровожадным он ни был, не совершает преступлений, а вот люди, живущие под властью законов, совершают.

В любом классе дело никогда не обходится без идиота (в 99,9 % случаев это бывает парень), который своим дурацким остроумием непременно нарушит нормальный ход дискуссии. Но сегодня тема так заинтересовала ребят, что они сами одернули доморощенного юмориста и велели ему заткнуться, употребив при этом не самые вежливые выражения, хотя, поступи так я, это повлекло бы за собой официальную жалобу родителей нашего придурка.

Для чего служит насилие?

Якобы так назывался известный трактат итальянского философа Пантани из воображаемой Монологической школы Флоренции. Названное мною имя знаменитости я, разумеется, позаимствовал у великого велосипедиста девяностых годов, о котором мои ученики вряд ли когда-нибудь слышали. Sic transit gloria mundi[23]. В этой части дискуссии хотели поучаствовать почти все. И я едва успевал давать слово то одному, то другому.

Я написал на доске два противоположных тезиса, чтобы каждый ученик выбрал тот, который больше соответствует его представлению о справедливом мире. Первый обобщал теорию немецкого антрополога Уве Зеелера – это имя я запомнил, потому что в детстве мы с Раулито собирали цветные фотографии футболистов. По мнению Зеелера, род человеческий за долгие века должен был избавиться от сходства с животными. Иначе говоря, человек очеловечивается, простите за тавтологию, потому что учится контролировать свои инстинктивные импульсы благодаря воспитанию, искусству, морали и т. д., а выживание обеспечивается за счет рациональной организации, а не за счет грубой силы, в результате чего (если, конечно, не случаются отступления назад) государства становятся все более цивилизованными.

Этой вполне оптимистической программе противостоит другая, которую защищает некий Чичиков, учитель и вдохновитель Ницше, «которому мы посвятим отдельный урок». Чичиков, русский мыслитель девятнадцатого века, утверждал, что именно слабые изобрели мораль, законы, суды, равные права и так далее, чтобы удерживать в нужных границах сильных, поскольку боялись насилия с их стороны.

Одна ученица, которая всегда заводится с пол-оборота, заявила, что это мачизм, фашизм и вообще вещь, несовместимая с демократией.