Строгие суждения полностью

Рад, что мистер Фассел не имеет ничего против того, чтобы мои заметки о просодии продолжали сопровождать труд пугающего объема и умеренного интереса. Меня удивило его неодобрение публикации этих заметок в виде отдельной легкодоступной книжицы. В свою очередь, я опровергаю его предположение, что мое неприязненное отношение к французскому псевдоклассическому стилю в том виде, в каком он заимствован и переработан английскими поэтами, основано «на его воплощении в тетраметрах XVIII столетия». Прежде чем привлекать пентаметры Поупа и прозу Стерна в качестве искупления литературной эпохи, ему следовало бы взглянуть на то, что я пишу о Поупе и Стерне в моем комментарии к «Евгению Онегину». Не знаю ни кто такие «барон Корво» и (профессор?) Фирбэнк, ни того, какое влияние плоды «кампа» (кампуса?) оказывают на характер тетраметров; но совершенно уверен, что не существует связи между выбранными наугад тетраметрами, как они рассматриваются в серьезных исследованиях, и тем, что г-н Фассел комично называет «оттенками чувства долга, свойственными английскому протестантизму». Присутствие или отсутствие скадов[136] в данном отрывке может быть несущественным, но лишь обыватель способен утверждать, что несущественное «не заслуживает рассмотрения». Если г-на Фассела смущает, что я вынужден создавать термины для новых или неизвестных понятий, это означает лишь то, что он не понял моих объяснений и примеров. Целью моего небольшого исследования было описать (не «толковать») определенные формы структуры стиха. Я подозревал, что мои взгляды вызовут раздражение консервативного специалиста вторжением на любовно возделываемое им поле, но, пожалуй, не был готов к искрящемуся потоку академического кича, коим г-н Фассел теперь потчует меня.

Я решительно возражаю против фразы в материале «Успешные фальсификаторы» (от 18 декабря 1966 года) о моем отце, который, согласно четверке ваших расследователей, был застрелен монархистом, поскольку «подозревался в чересчур левых взглядах». Мне гадок этот вздор по нескольким причинам: это поразительно совпадает с беспардонным искажением правды в советских источниках; это подразумевает, что вожди русской эмиграции были бандитами; и что причина, которую они подводят под убийство, ложна.

Мой отец был одним из лидеров Конституционно-демократической партии в России задолго до революции, и его статьи в émigré[137] «Руле» – единственной влиятельной ежедневной газете в Берлине – по большому счету всего лишь продолжали усилия западноевропейского либерализма, что определяло его жизнь по крайней мере с 1904 года.

Хотя среди русских монархистов Берлина и Парижа можно было найти некоторое количество порядочных людей, однако самобытных мыслителей или влиятельных личностей там не было. На лубочной периферии русской эмиграции существовали неисправимые реакционеры, кучки черносотенцев, сторонники новой и лучшей диктатуры, бесчестные журналисты, заявлявшие, что настоящая фамилия Керенского – Киршбаум, будущие нацисты, состоявшиеся фашисты, погромщики и agents-provocateurs, но все они ни в каком виде не представляли либеральную интеллигенцию, которая была становым хребтом и сутью émigreé культуры, факт, намеренно умалявшийся советскими историками; что неудивительно: именно либерально-культурное ядро, а не, конечно же, разнузданная и сомнительная деятельность правых, сформировало подлинную антибольшевистскую оппозицию (действующую до сих пор), и люди, подобные моему отцу, были теми, кто вынес первый и окончательный приговор советскому полицейскому государству.

Два отъявленных негодяя, напавшие на П. Н. Милюкова на публичной лекции в Берлине 28 марта 1922 года, планировали убить его, а не моего отца, но мой отец заслонил своего старого друга от их пуль, и, когда решительно бросился на одного из нападавших, сбив его с ног, второй насмерть застрелил его.

Я хочу подчеркнуть, что во времена, когда в столь многих восточноевропейских странах история становится пошлым фарсом, этот ясный луч, высвечивающий драгоценную подробность, может принести пользу последующему исследователю.

Сэр,

мне по сердцу фрейдовский «Вудро Вильсон»[138] не только по причине комического впечатления, производимого этой книгой, но и потому, что она непременно будет последним ржавым гвоздем в гроб венского шарлатана.

Сэр,