— А идите вы знаете куда? — Анатолий ускорил шаг, размахивая руками, как будто отталкивая кого-то. Но, пройдя несколько шагов, остановился. С ненавистью глядя на меня, резко сказал: — Вы и Вику уже совсем измучили вашими благостями.
— Вику?
— Да-да, Вику! Ну споткнулся человек в жизни. Можно ли быть таким непогрешимым, так любоваться собой, чтобы не простить девушку!
— Откуда вы знаете?
— Знаю, знаю. Она мне рассказывала. Мы с нею подружились. А что? — с вызовом спросил Анатолий. — А что? Я, если хотите знать, люблю ее… Разве такую девушку можно не любить?!
…В четыре часа у меня была назначена встреча с Яниным.
— Вы не забыли, Том Семенович? — позвонил ему я из автомата.
— Как забыл? Что забыл? — испугался он. — Вашу телефонограмму держу все время в руке.
— Это со вчерашнего дня держите? — спросил я.
— Со вчерашнего? Конечно, со вчерашнего, не выпускаю, точность прежде всего. Буду на хирургическом корпусе ровно в шесть.
— Какая же это точность, Том Семенович? — я рассмеялся. — Телефонограмма прибыть не в шесть, а в шестнадцать.
— Как в шестнадцать? Что?.. Телефонограмма-то вот, у меня в руке. В руке, я вам говорю!
— Посмотрите ее, Том Семенович.
— «Посмотрите»? Что «посмотрите»? Ну сейчас посмотрю, ровно в… не понимаю, — упавшим голосом сказал он, — не понимаю… Тут напечатано… ага! — радостно закричал он. — Понимаете, тут перенос, понимаете, «шест» и на другой стороне «надцать». Я тут ни при чем… Все знаю, сейчас выезжаю.
На хирургическом корпусе я Тома Семеновича не застал. В прорабской было пусто, надрываясь, звонил телефон. Я снял трубку.
— Слушаю.
— Семенов, это ты? — раздался голос Янина.
— Том Семенович, где вы?
— Как где? Что где? — закричал в ответ Том Семенович. — На хирургическом корпусе. Где же мне быть? Жду вас… А, вот видите, и вы забыли. — В его тоне я уловил радость и вместе с тем сочувствие, какое обычно появляется у людей к своим собратьям по болезни.
— На каком хирургическом корпусе? — уже с досадой спросил я.
— Как на каком? Что на каком? Конечно, в Перове.
— Том Семенович, телефонограмма с вами?.. Посмотрите ее, пожалуйста.
Несколько минут (я не оговариваюсь) слышалось в трубке быстрое сопение. Я представлял себе, как он выворачивает свои карманы.
— Ну, нашли? — торопил я его.
— Как нашел? Что нашел? — спрашивал Том Семенович, но по его упавшему голосу было ясно, что он прочел телефонограмму, в которой его вызывали на корпус в квартале сорок восьмом, где я его и ждал.
— Я еду… Я сейчас еду, — пробормотал он.
Прождав около часу, я уехал. Где находился Том Семенович, не знал. Я не исключал возможности, что он попал в какой-нибудь действующий хирургический корпус и уже лежит на операционном столе.
У Шурова на площадке было оживленно. Кроме монтажа основного здания полным ходом шли работы на подстанции, несмотря на мое категорическое запрещение.
— Здравствуйте, Виктор Константинович, — на редкость вежливо ответил Шуров.
— Все-таки работаете? — я показал на подстанцию.
— Как видите.
— Сделали сетевой график?.. Что получается?
— Получается, что подстанцию нужно начинать через год. — Шуров усмехнулся. — А критический путь проходит, как вы и говорили, по обетонированию каркаса… Странно! — Он протянул мне график.
Несколько минут я рассматривал график. Это была хорошая работа. Наверное, в институте за такую поставили бы пятерку.
— Почему же вы ее сейчас строите? Ведь я запретил? Вот и график показывает…
Шуров толкнул ногой какой-то камушек.
— Мне нужно выполнить план, на подстанции хорошее выполнение…
Я прервал его:
— Значит, вы, чтобы было полегче, готовы на целый год заморозить в этой подстанции средства, труд?
— «Полегче»! О чем вы говорите? — Шуров рассмеялся. — На этой дикой прорабской работе полегче!.. Да, ничего не поделаешь. — Он вытащил из кармана спецовки листок бумаги. — Вот вам мое заявление. Вот, возьмите. Я его написал, как только закончил график.
Полчаса, не меньше, я уговаривал Шурова. Да-да, вопреки всем писаным и неписаным законам руководства — уговаривал, хотя знал, что это бесполезно. Я даже, сконфуженно улыбаясь, согласился, чтобы он работал на подстанции.
— А как с «замораживанием государственных средств» и прочими громкими фразами? — деловито спросил он.
— После поговорим.
— А все же? — дожимал Шуров.
— Беру назад.
Но он был непоколебим:
— Все равно, я уж знаю — вы не отстанете. Давайте лучше мирно разойдемся.
Он насмешливо глядел мне в глаза. «Оставайтесь вы тут с вашими сетевыми графиками, технологией, «государственными средствами»; оставайтесь с крикливыми шоферами, с этой проклятой техникой безопасности, — а я, знаете, надену белый халатик, сяду за доску… В восемнадцать ноль-ноль, чистенький, спокойненький, пойду домой», — говорил его взгляд.
— Ну что ж, — наконец сдался я. — Я исчерпал все доводы. Уйти ваше право.
— Нет, — вдруг тихо начал он. — Я хочу, чтобы вы знали: я ухожу из-за вас… Из-за таких, как вы, и не держатся на стройках инженеры… Скоро вы с вашими графиками останетесь один. — Он подошел ко мне совсем близко и повторил: — Один!