— Может, мы спустимся на землю, уважаемый Виктор Константинович, — сказал он едко. — Мы еще пока находимся на земле, а не на другой планете. Мне хотелось в ваших же интересах поговорить с вами откровенно, а вы — «полезность»… Разве главный инженер, который всегда выполнял план, работал не ради пользы дела? — Костромин разволновался, его, очевидно, очень задели мои слова. — Чепуху вы, простите меня, мелете. — Он встал, подошел к окну и глухо заговорил: — Вы думаете, я так безнадежно отстал, что не понимаю полезности того, что вы сейчас делаете? Я понимаю… Наверное, Леонид Леонидович тоже понимает. Диспетчерская нужна — согласен; кое-что из предложений, может быть, надо внедрить. — Он повернулся и, присев на подоконник, продолжал: — Но когда вы замахиваетесь на организационные основы треста, когда вы этой самой новизне подчиняете всю работу, — он взмахнул рукой, — я против… против! Рано или поздно вы сорвете выполнение плана. Вот увидите.
— Хорошо, давайте поговорим о плане.
Я тоже встал и подошел к окну. Оно было широкое, во всю стенку.
— Вы ведь знаете, Владислав Ипполитович, как мы выполняем план… У нас систематически, несмотря на запрещения, рабочие и прорабы работают сверхурочно; копа сдаются объекты, а они сдаются ежемесячно, мы устраиваем штурмы. Сколько так может продолжаться? Ежегодно нам увеличивают план на десять — пятнадцать процентов. Хорошо, в этом году план выполним, а через год, через три нам нужно будет увеличить объем строительства на одну треть. Как мы это сделаем? Скажите, Владислав Ипполитович, как? Ведь вы знаете, что рабочих нам получить неоткуда?
Но Костромин уже справился с волнением.
— Я не могу, дорогой Виктор Константинович, заглядывать так далеко. Три года для моего возраста слишком большой срок. И не для этого я начал разговор… Итак, вы настаиваете на своем. Придется еще кое-что вам открыть, но помните, вы дали слово. То, что вы сейчас делаете, уже один раз нам предлагали. Мы посоветовались с Леонидом Леонидовичем и сказали: пожалуйста, снимите план, создайте нам особые условия, будем заниматься новым. На это никто не пошел, и мы отказались…
Костромин легко прошелся по комнате.
— …Надеюсь, вы понимаете: авторитет управляющего и все прочее. Слушайте, — он близко подошел ко мне, — то, что сделано, уже не повернешь назад. Но на этом вы свою деятельность прекращаете. — Костромин слегка коснулся моего плеча. — Придет время, Виктор Константинович, и вы продолжите перестройку… А Управление обеспечения должно быть ликвидировано. Немедленно!.. Понимаю — вам это самому неудобно. Мы сделаем это без вас… Вы не были в отпуске?
— Нет! — резко сказал я. — Будем считать, что наш разговор закончен.
— Ах, так!.. — Костромин остановился напротив меня. — Нельзя сказать, что вы очень вежливо себя ведете, вам, наверное, кажется, что вы очень сильны, мой друг… Вы даже забыли о всех неприятностях, постоянно подстерегающих главных инженеров! Ну что ж, думаю, они вам напомнят о себе. Напомнят! И тогда вы придете к управляющему. Прибежите…
— На строительстве существуют не только управляющий и главный инженер… Есть коллектив, партийная организация.
Костромин что-то хотел ответить, но вдруг резко повернулся и вышел из комнаты.
Настал день, когда прорабы, бригадиры и начальство всех строительных управлений уселись в автобусы: ведущие стройки каждого управления демонстрировали свои достижения.
Прораб Шуров и бригада Косова показали оснастку для ускоренного монтажа. При входе на площадку стоял Беленький с таким видом, будто это он внес все предложения, а сейчас к нему, Беленькому, едут учиться. Пускай учатся, он, Беленький, не против.
После осмотра Беленький роздал присутствующим памятные значки. При вручении значка он пожимал каждому руку с таким видом, будто вручал орден.
— Что ты, Виктор, все время улыбался? — спросил он, когда мы вышли на улицу.
— Улыбался? — удивился я. — И не думал.
— …Инженер, — по-старому кричал мне Гнат, — ты держись своего управления! — Он показал на новую машинку с алмазными коронками. — Ты, Косов, одного человека сэкономил. Хорошо, молодец! А скажи, дыры в плитах как ты бьешь? Разбиваешь отверстия в пять раз больше чем нужно, а потом, пропустив трубы, ставишь опалубку и бетонируешь? Так? Смотри, друг, учись! Сейчас дыру сделаем, как в аптеке!
Гнат запустил машинку и в течение минуты просверлил в плите несколько отверстий разных размеров.
— Ну, — кричал Гнат, — сколько людей я сэкономил?
Даже в автобусе Гнат никак не мог успокоиться, все доказывал ценность сверлилки. Он, конечно, сидел на лучшем месте — впереди, — и все время поворачивался ко мне, требуя подтверждения.
— Ну и балаболка ты, Гнат, — досадливо морщил лоб Анатолий. — Разве можно так много болтать?
…В большой прорабской было сумрачно. Стояли скамейки для гостей, письменный стол, а в углу — высокий старинный буфет, очевидно брошенный бывшими жильцами.
На каждой дверце буфета были вырезаны две птицы: одна с закрытыми глазами висела вниз головой, а другая энергично клевала большую гроздь винограда.